Хорхе Луис Борхес, Освальдо Феррари. Новая встреча

«Беседы» Борхеса и Феррари представляют собой цикл передач, прозвучавших в 1980-е годы на аргентинском радио. Зарубежному читателю эта книга известна уже достаточно давно. Скажу сразу – определенную категорию поклонников Борхеса, распространенную у нас в стране (а особенно в Рунете), эта книга, скорее всего, разочарует. Мастер запутанной интеллектуальной прозы, переполненной метафорами, символами и элементами кроссворда, здесь предстает классиком в полном смысле этого слова – не в значении «монумент на пьедестале» (каковым его благополучно успели сделать), а в том значении, в каком Элиот говорил о классичности в искусстве.

Борхес демонстрирует ясность ума, легкую иронию и неистребимую тоску литературы по простоте (это в XX веке, прошедшем под знаком «Поминок по Финнегану»!). Вот почему он скептичен по отношению к Джойсу, хотя и признает его гениальность: «Думаю, что этот роман [«Улисс»] – своего рода reductio ad absurdum [сведение к абсурду] всей литературы, включая реалистический роман <…> Иначе говоря, Джойс писал свои произведения для того, чтобы они стали последними книгами. Но люди пишущие думали совершенно иначе» (с. 43 – 44).

Поразительно актуальны шпильки Борхеса в адрес литературно- филологической моды, до нас докатившейся лишь в конце 1990-х: «…сейчас любят длинные слова с ударением на третьем слоге от конца: «методология» вместо «метод», «тематика» вместо «тема»» (с. 41). Или вот еще: «…сейчас обычно авторы ищут слова как можно более длинные, сложные, но я – нет, я стараюсь найти слова простые и, кроме того, стараюсь писать рассказ так, чтобы читатель спрашивал себя: «А что же будет сейчас?»» (с. 50). Честное слово, хочется после этого перечитать Борхеса (а не кого-либо другого).

Очарование бесед Борхеса и Феррари в том и состоит, что они каковы угодно, только не скучны. Они с поразительной легкостью подбрасывают десяток разнонаправленных тем для размышления в каждый миг. Вот, например, Борхес отстаивает классический стих. Он с юмором отзывается о современных поэтах: «Недавно ко мне приходили поэты и прочли мне свои стихи, я попросил их объяснить свои творения; они отказались, сказали, что записывают то, что с ними случается <…> Пишут они верлибром, и только потому, что полагают: писать верлибры легче, чем стихи классических форм». Еще в 1960-е годы Ахматова жаловалась, что западная поэзия забросила классические формы. Она так и не узнала о своем

аргентинском единомышленнике. Борхес и Ахматова – о чем бы они поговорили, если бы встретились?

Классичность Борхеса, как и классичность Ахматовой, – в наших глазах пушкинская, хотя Борхес был с творчеством Пушкина вряд ли знаком. Как просятся к описанию стихов, услышанных им, слова «темно и вяло»! Темное, вялое и нездоровое претит ему; он восхищается Бернардом Шоу как «человеком трезвого, блестящего ума» (с. 174), но в Борхесе нет ничего от ницшеанства – он на поверку оказывается гораздо большим моралистом, чем превозносимый им Шоу. Его взгляд моралиста столь же беспощаден, как и взгляд эстетический: он подмечает, что «Достоевскому, без сомнения, было свойственно нечто, похожее на культ зла…», – а ведь правда, в самом деле!

Здесь мы подходим к феномену необычайной популярности латиноамериканской литературы в России. В «Беседах» эта тема не звучит вовсе (хотя Россия и упоминается), но о ней неизбежно задумываешься, отложив эту книгу. Самый яркий эпизод в ней – фрагмент из диалога «Пустыня, равнина». Выйдя за город, в аргентинскую степь, Борхес огляделся вокруг и… «я воскликнул: родина! И добавил грубое словцо, оно не было грубым, оно было эмоциональной эмфазой» (с. 152).

Разве это не предельная концентрация нашего национального мифа? Миф сгущен до пародии. Вспоминается глубокомысленная статья Ж. Нива о равнинном мифе русского пейзажа. Нива не догадывается, что весь этот миф вместился в одну фразу. «Родина…» – вот что прочел русский читатель между строк латиноамериканских писателей. А равнина тут, между прочим, вовсе даже и ни при чем.

Очарование книги таково, что ее проглатываешь от начала и до конца. Омрачает его лишь качество самого издания. В отнюдь не дешевой книге могло бы быть и поменьше опечаток. Комментарий отсутствует вовсе, его заменяют сноски, порой избыточные и тем не менее ничего не объясняющие (не понимаю, зачем пояснять на с. 40, что «Сага о Вёльсунгах» – «произведение древнегерманской литературы»), но чаще недостаточные для понимания текста. Отсутствуют данные об истории публикации книги. В недоумение повергает оформление обложки (выполненное в стилистике глянцевых журналов): мне так и не удалось установить, кого представляет гротескная фигура с лицом наподобие Сомерсета Моэма и волосами, завязанными сзади ленточкой. Явно не Борхеса. Феррари? Этот вопрос нигде не прояснен.

Вообще же главное, что могу порекомендовать взыскательному читателю, – это отбросить невеселые мысли об издательстве «Симпозиум» и получать удовольствие от хорошей книги в хорошем переводе – каковой «Неизданные беседы», безусловно, являются.

М. ЕЛИФЕРОВА