№5, 2010/История литературы

Грамматика и власть. О ренессансном контексте деятельности Максима Грека

Работа выполнена при поддержке РГНФ, 09-03-00665а, проект «Полемические стратегии в философии, богословии и науке Западной Европы XIII-XVI вв.».

 

Недавняя книга Н. Синицыной о Максиме Греке1 , хотя и вышла в массовой книжной серии, суммирует научные разработки и описывает ход многолетнего исследовательского поиска на границе русского Средневековья и европейского Возрождения. Такова судьба героя книги, связавшего своей биографией три эпохи: рожденный в землях Византии, спустя двадцать два года после падения Константинополя, воспитанный в ренессансной Италии, он прожил большую часть своей долгой жизни (1475-1556) во все еще средневековой Московии.

Грекам, оставшимся в завоеванной османами земле, приходилось труднее, чем тем из них, кто смог уехать в Италию и найти скромную должность преподавателя грамматики или переписчика при каком-нибудь дворе: литературный опыт греков в ренессансной Италии был востребован, кроме того, они могли выполнять весьма сложные задания, вроде каталогизации рукописей, переписывания книг и сочинения произведений в разных жанрах, не требуя за это большой оплаты. Самые успешные из них, умевшие угождать ренессансным интеллектуалам, делали карьеру в папской курии или при дворах и иногда даже получали церковные должности. Максим Грек жил в молодости в городе Арта, в Эпире, где до 1466 года был шумный итальянский порт, и многие купцы сохранили свое дело. Это драматически определило его самочувствие: он тянулся к большой земле католической Италии, но при этом помнил, что греческий и латинский мир так и не нашли общего языка, несмотря на то, что итальянские протектораты на греческой земле существовали давно, и с ними связывались надежды на совместное торжество христианского мира.

Н. Синицына, в соответствии с жанром своей книги, пытается передать жизненную драму своего героя интуитивно. С одной стороны, автор вспоминает, как ее саму поразила Флоренция при первой встрече: пестрота этого города, россыпи роскошных произведений архитектуры не мешали чувствовать ту сдержанность и спокойную деловитость, в лоне которой и рождались многочисленные ренессансные достижения. С другой стороны, она говорит, что в нем чувствовалась неопределенная, но тем более щемящая тоска по византийскому наследству. В сочинениях Максима Грека, считавшего, что Константинополь постигла заслуженная кара за его грехи, ничего не говорится о возможности христианской реконкисты, и Н. Синицына фантазирует (с. 5), что в молодости Максим Грек мог слышать народные толки о будущем воскрешении последнего императора, а вместе с ним — всей столицы.

Максим Грек, по Н. Синицыной, преодолел эту трагическую ситуацию, заставляя себя думать только о духовном возрастании. Учась во Флоренции у Яниса Ласкариса, главного эллиниста, он узнавал в окрестностях столицы Ренессанса знакомые ландшафты (с. 27). Во Флоренции он работал у Джованни делла Мирандола, племянника знаменитого Пико делла Мирандола, философа, попытавшегося оспорить схоластическую концепцию, согласно которой человек (союз души и тела) всецело свободен в любом своем выборе. Разумеется, учение Пико делла Мирандола, хотя и не получило широкого одобрения, могло быть симпатично молодому греку: оно не оставляло места для ностальгии.

Даже когда потерпел крушение политический проект Савонаролы, монаха-картузианца, в течение трех лет при слабых младших Медичи фактически правившего Республикой, Максим Грек не почувствовал себя одиноко в суетливой Флоренции. Он просто поступил в картузианский монастырь, чтобы быть рядом с единомышленниками и при этом ощущать свое особое предназначение. Настоящую драму он испытал только после того, как приехал в Москву по приглашению государя всея Руси прямо с горы Афон — центра греческого монашества, где он решил достичь высочайшего нравственного совершенства.

Признаки этого нового беспокойного состояния Н. Синицына находит прежде всего в том, что он, живя в Москве, представлял, что находится во Флоренции. Образовательная скудость Московии его пугала, и увлекаясь, он «убегал» в прошлое. Самым внешним признаком такого эскапизма Н. Синицына считает непонимание того, чем московская аудитория отличается от флорентийской. «»Кто не знает Ангела Полициана» — обращается Максим Грек к русскому читателю, понимая, что в Москве его [великого поэта Ренессанса, воспитателя младших Медичи] никто не знает» (с. 53). Также он писал Курбскому о том, что завистливые латиняне уничтожили оригиналы некоторых греческих книг, прежде всего богословских, заменив их переводами (с. 9): обида грека на закрытость круга итальянских церковных ученых, которых он без всяких оснований заподозрил в вандализме, явно была не очень уместна в Московии, где вряд ли он нашел бы и соответствующий круг сторонников, и круг оппонентов.

Более глубокий признак эскапизма — дословное следование православного богослова ренессансным концепциям. Н. Синицына отмечает близость той критики астрологии, которую предпринял Максим Грек, к борьбе с астрологией свободолюбивого Пико делла Мирандола (с. 54). Также Максим Грек, вслед за гуманистами, обличает схоластические построения, «силлогистику», которая оборачивается нерешительностью и леностью познания. По мнению Н. Синицыной, когда против Максима Грека было возбуждено дело по обвинению в ереси, он в своем поведении стал подражать Савонароле и Пико делла Мирандола. Подобно Савонароле, не считавшего папство верховным судом в Церкви, он ставил под сомнение легитимность московской митрополии, которая не могла документально подтвердить свою автономию (с. 188), и подобно Пико делла Мирандола, был готов защищать свои тезисы и перед светской, и перед церковной властью.

Но самое существенное в таком поведении Максима Грека, который в Москве хотел видеть вокруг себя Флоренцию, — это его политические замыслы, связанные с Москвой. Он хотел, чтобы Церковь ставила перед светской властью задачи, которые последняя бы выполняла (с. 119) — то есть не видел в политике ничего, кроме Церкви, которую он мыслил по образцу итальянских городских коммун, и власти, которую он как и власть в итальянских городах, считал только исполнительной.

С чем же связана такая слепота всесторонне образованного и нравственно чуткого человека? Н. Синицына представила дело так, что Максим Грек подражал самым доблестным итальянским деятелям, строил свою жизнь по их образцам; такое объяснение очень важно, потому что искушение представить Максима Грека, как и Савонаролу, романтическим героем, очень велико. Но важно конкретизировать, что именно лежало в основе этого подражания. Мы попытаемся доказать, что описанное Н. Синицыной «анахронистическое» мышление является результатом возрождения интереса в Европе к греческой грамматике, которая понималась как вечная и не зависящая от частных обстоятельств. Максим Грек был последовательным грамматиком, видел в решении грамматических задач свою основную цель и на Руси пострадал за свои грамматические взгляды, отстаивая буквалистские варианты перевода. Но прежде всего нам нужно выяснить, каким образом грамматика вообще стала предметом культа и увлеченья.

Вообще, профессия грамматика, которого можно сопоставить с нынешним учителем средней школы, была в европейском обществе презренной со времен раннего Средневековья. В отличие от богословов и философов, грамматики не принадлежали к монашескому ордену, который окружил бы их занятия ореолом сакральности, а благородные люди и уважающие себя ремесленники не стали бы преподавать детям, которые не могут стать даже подмастерьями. Деятели Ренессанса, выступившие против схоластики, не пощадили и грамматиков, которых считали примитивными сообщниками устаревшего богословия, людьми мелочными, темными и не умеющими себя вести в обществе.

В Византии отношение к грамматикам было более уважительным. Это связано с отсутствием орденского ученого монашества: в этих условиях образование самых авторитетных духовных лиц ограничивалось грамматикой. Выучившись читать и толковать античные произведения, они принимали монашество и далее уже изучали «науку» аскетического подвига. После победы в византийской Церкви исихастской партии, то есть представителей мистического монашества во главе с митрополитом Фессалоник Григорием Паламой (соборы 1352 и 1368 годов), уважение к грамматикам еще больше возросло: грамматики, как и логики, могут научить правильно строить рассуждение, а уже монашеская практика поможет наполнить его должным содержанием.

Противники исихастов не успокоились и попробовали противопоставить монашеской духовности труды Фомы Аквинского, переведенные на греческий язык Димитрием Кидонисом в 40-е годы XIV века. Конечно, вскоре выяснилось, что искусно разработанный инструментарий великого доминиканского богослова может пригодиться и исихастам. Но противники паламитов были в более выгодном положении, они могли сказать, что Фома Аквинский вел свободный интеллектуальный поиск, тогда как исихасты просто повторяют цитаты из древних отцов, не очень хорошо понимая их содержание.

  1. Синицына Н. В. Максим Грек. М.: Молодая гвардия, 2008. (Жизнь замечательных людей). Далее ссылки на это издание даются в тексте статьи.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2010

Цитировать

Марков, А.В. Грамматика и власть. О ренессансном контексте деятельности Максима Грека / А.В. Марков // Вопросы литературы. - 2010 - №5. - C. 132-148
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке