Е. Л. Немировский. Большая книга о книге: Справочно-энциклопедическое издание

Е. Л. Н е м и р о в с к и й. Большая книга о книге: Справочно-энциклопедическое издание. М.: Время, 2010. 1088 с.

Недостаток качественной научно-популярной литературы по гуманитарным дисциплинам — в том числе по истории книжности — заставляет проявлять внимание к таким новинкам, как книга Е. Немировского. В советскую эпоху вышло несколько превосходных работ на эту тему, но в настоящее время многое в них устарело, в особенности после введения в научный оборот новгородских берестяных грамот, расшифровки письменности майя и других открытий. Именно поэтому задачу, которую поставил перед собой Е. Немировский, можно лишь приветствовать.

Однако поставить задачу — одно, а справиться с ней — несколько другое. К сожалению, «Большая книга» вызывает столь же большое количество вопросов. Вопросы начинаются уже с выходных данных. Издание обозначено как «справочно-энциклопедическое», так что естественно ожидать в нем собрания статей, организованных по алфавитному или гнездовому принципу. Однако перед нами сквозной нарративный текст, описывающий историю книги от истоков до наших дней. В принципе, сама эта идея вполне органична для научно-популярного издания, каковым (а не справочно-энциклопедическим) «Большая книга» и является. Но одной идеи недостаточно, необходимо также адекватное качество ее воплощения. Которое, увы, в случае работы Е. Немировского не достигнуто.

Проблемы начинаются с того, что неясны целевая аудитория книги и само ее предназначение. Иллюстрированное издание в 1000 с лишним страниц стоит недешево, и мало кто приобретет его из простой любознательности, для подарочного же издания качество полиграфии слишком низко. Специалисты к таким изданиям не обращаются, они пользуются профессиональной литературой. Если же задача автора состояла в том, чтобы доступным языком рассказать все о книге для «чайников», то неплохо бы определиться, с какой категорией «чайников» он собирается иметь дело. Уровень технической детализации в описании книжного дела (особенно в 1-й главе) и изобилие статистических данных о производстве и продаже книг как будто рассчитан на студентов полиграфических вузов. Стилистика соответствующая: «Структура произведения может быть выявлена с помощью рубрикации. Это совокупность текстовых и графических средств…» и т. д. (с. 26). В то же время во 2-й главе, описывающей предысторию письменности, встречаем лирический балласт, свойственный низкосортному научпопу советского периода: «Рушились горы, и вместо них из глубин планеты поднимались новые остроконечные вершины. Клокочущие реки затапливали низины. В океанах (sic!) рождались материки <…> Вымерли сказочные исполинские ящеры, господствовавшие на Земле в мезозойскую эру» (с. 37). Подобный стиль в гуманитарной сфере был высмеян еще А. Формозовым пятью годами раньше, и вряд ли такие места добавляют что-либо полезное к знаниям читателя об истории письменности (неужели книга адресована неучам, которые никогда не слышали о динозаврах?).

Не меньше трудностей с предметом, о котором идет речь. Определение «книги» автор пытается дать на страницах 14-24 и вначале вроде бы удачно разводит понятия книги как «литературного произведения» и книги как «носителя информации». На этом бы и остановиться, четко указать, что в дальнейшем мы будем иметь дело со вторым значением. Однако автор не решается на это разграничение: он не только вносит новые дефиниции, запутывающие вопрос («сочинение умного человека», с. 19), но и на практике продолжает на протяжении всей книги смешивать историю книжного дела с историей литературы. В результате «Большая книга» оборачивается подробным пересказом десятков отдельных текстов, среди которых Библия, басни Эзопа, «Божественная комедия», «Корабль дураков», «Утопия», «Дон Кихот», «Путешествия Гулливера», «Протоколы сионских мудрецов», «Дневник Анны Франк» и т. д. (мы называем лишь небольшую часть). Эта информация сама по себе, конечно, важна, но уместна ли она в работе по истории книги как таковой? Если изъять все эти историко-литературные справки, объем «Большой книги» безболезненно сократился бы как минимум вдвое. А автор еще зачем-то стремится рассказать про Дарвина, Менделя, Циолковского, Кюри и даже Вагнера (с. 743-747), размывая предмет до истории всех интеллектуальных достижений человечества вообще.

Даже там, где содержание имеет непосредственное отношение к делу, объем зачастую избыточен: биографические справки об Эль Лисицком, Е. Горине, Ч. Карлсоне могли бы быть более краткими. Читатель, желающий знать детали жизни какого-либо деятеля, может обратиться к специализированной литературе. И к чему при упоминании трактата В. Тредиаковского об орфографии цитировать приписываемые поэту строки про «стоит древесно, к стене примкнуто» (с. 367)?

С другой стороны, эта избыточность соединяется с недостаточностью. Несмотря на уже отмеченную неопределенность в толковании понятия «книга», композиция «Большой книги» не оставляет сомнений, что де-факто автор считает книгой только книгу печатную: из 1088 страниц догутенберговой эпохе посвящены только 127, реально же не более 76, так как в середину этого раздела вклинивается главка из 51 страницы, посвященная пересказу Библии и истории ее печатных изданий в России, почти не содержащая сведений о рукописании. (Из этих 76 страниц следует еще исключить иллюстрации, патетические рассуждения о пещерных фресках палеолита и пересказы содержания «Одиссеи», «Лисистраты» и басен Эзопа.) Эта диспропорция не просто вводит неискушенного читателя в заблуждение насчет уровня развития и распространения книжности в прошлом, но и прямо оскорбительна для пятитысячелетней истории письменности.

Но даже то, что все-таки написано Е. Немировским о догутенберговой эпохе, и неоригинально, и крайне неквалифицированно. В беглом обзоре индейских вампумов, египетских иероглифов и эскимосских пиктограмм (с обязательным присовокуплением легенды о том, как скифы послали персам лягушку, мышь и стрелы) узнается монтаж научно-популярной литературы 50-60-летней давности, что автор особо не скрывает, постоянно ссылаясь на книгу В. Истрина «Развитие письма» (1961). И странным образом у филолога Истрина Немировский ухитряется позаимствовать преимущественно то, что еще в 1928 году можно было прочесть в детской книжке «Черным по белому», написанной нефилологом М. Ильиным (И. Маршаком, переиздана в 1958 году) — то есть про вампумы, Шампольона и скифскую лягушку. На Ильина, кстати, Немировский не ссылается, хотя вряд ли не знает об этой книге — иллюстрация 3 на странице 62 у Немировского (узелковое письмо инков) является рисунком Н. Лапшина из издания «Черным по белому» 1958 года[2], перепечатанным без указания источника.

Впрочем, поиск плагиата не наша задача. Жанр научно-популярной работы предполагает до известной степени списывание у предшественников. Вопрос в качестве результата. В данном случае мы имеем плохой пересказ хороших в свое время, но безнадежно устаревших книг. Легкомысленное отношение к выбору источников сыграло с Немировским злую шутку — на странице 149 читаем: «Сергий [Радонежский] писал на бересте <…> Пергамен, да и бумага были дороги, поэтому бедные на первых порах монахи заменяли их специально выделанной корой березы. Что это действительно так, подтверждает монастырская опись 1642 года, в которой упомянуты «свертки на деревце чюдотворца Сергия». До наших дней эти свитки, к сожалению, не дошли». Очевидно, этот текст механически переписан из источника того времени, когда были неизвестны либо не вошли в научный оборот берестяные грамоты (вообще не упомянутые в книге Немировского!). Сложно поверить, что автор не осведомлен о многовековой традиции русской письменности на бересте, известной уже давно не только по «описям», но по тысяче с лишним археологических находок. Если же это неловкость, то непростительная. После такого уже не удивляет, что Гайавата именуется «героем индейского эпоса, записанного великим американцем Генри Лонгфелло» (с. 37; Лонгфелло не записывал никакого эпоса, а «Песнь о Гайавате» — авторская стилизация).

Практически не отражен у Немировского такой гигантский пласт книжной истории, как рукописание в Западной Европе. Неевропейские книжные культуры (китайская и японская) упоминаются бегло и опять-таки исключительно в связи с изобретением печати (с. 170-172). Сообщается, что ксилографию в Европу завезли арабы, «скорее всего, вместе с игральными картами» (с. 172), — как будто у арабов, помимо карт, не было древнейшей традиции книжности, о которой у Немировского ни слова.

Отдельных замечаний заслуживают иллюстрации. Иллюстративный материал столь же избыточен, сколь и бесполезен: из-за многочисленности иллюстраций их масштаб и качество таковы, что на них трудно что-либо разглядеть. Неясно, зачем воспроизводить 68 (!!!) гравюр и печатных страниц из книг XVI века (с. 326-343) или помещать отдельно изображения китайской наборной кассы, наборщиков у кассы и наборного цеха целиком (с. 188). Видимо, ради эффектности на странице 62 помещена фотография современного австралийского аборигена за рисованием, сопровождаемая подписью: «Первобытный человек взял в руки кусочек известняка». Подпись явно отсылает к тексту: «Первобытный человек, взявший в руку кусочек известняка и случайно приложивший его к <…> стене пещеры, не знал, что он стоит на пороге великого открытия» (с. 39). Но аборигены Австралии первобытны лишь в смысле уклада жизни, искусство же их насчитывает десятки тысяч лет истории — так что эта иллюстрация не слишком уместна.

Наконец, совершенно непонятны функции указателя имен, который лишен не только пояснений к персоналиям, но и… ссылок на страницы. Здесь, по-видимому, спрос уже с редактора (который упомянут на последней странице, но следов деятельности которого не обнаруживается).

Таким образом, масштабу проекта полностью соответствует масштаб его неудачи. А ведь если бы автор сознательно ограничил свою тему историей книгопечатания в Европе (а не книги вообще), то многих проблем можно было бы избежать. В том виде, в каком эта книга издана, она непригодна для чтения — попытка впихнуть огромный массив информации «в один флакон» катастрофична. Массовый читатель его не осилит, а профессионал обратится к более специализированной литературе. Одной из возможных рекомендаций могла бы быть смена формата на многотомник. И в любом случае, предмет и адресат книги требуют более внятного осмысления.

М. ЕЛИФЁРОВА