Борис Соколов. Кто вы, доктор Живаго? Расшифрованный Пастернак

Борис Соколов. Кто вы, доктор Живаго? Расшифрованный Пастернак. М.: Эксмо, Яуза, 2006. 352 с.

Обилие книг-расшифровок манит. Редкая литературоведческая или биографическая работа обходится в последнее время без раскодирования. Началось ли это с беллетристики «Кода да Винчи», либо постмодернистская игра «новыми смыслами» плавно перекочевала в литературоведение и биографии писателей теперь создаются заново и представляют собой черные дыры и белые пятна, которые обязательно надо заштриховать?

Тогда хотя бы заштриховывали грамотно, избегая — как минимум — откровенного вранья и апломба. Впрочем, апломб — козырь автора, а вранье, будучи по сути своей «враньем от первого до последнего слова», сдабривается фактами, догадками, ссылками и выдается в конце концов за скрытую до поры до времени истину.

Вслед за расшифрованным Булгаковым и расшифрованным Достоевским появляется «Расшифрованный Пастернак». Заглавие обещает сенсацию. Что предлагают читателю? — Разумеется, правду; только правду не о творчестве (тут и автору, и читателю придется работать, содействовать, вдумываться, и прежде всего — элементарно лучше знать творчество Пастернака, чем знает его Б. Соколов), а — о «повседневной», так сказать, жизни: «с кем дружил, кого любил» и числился ли у Сталина в фаворитах. Работа Соколова, соответственно, и призвана ответить на эти вопросы, подшив в подкладку — для пущей убедительности и подчеркнутой новизны приема — «расшифровку» романа Пастернака «Доктор Живаго», благо книга, в самом деле, изучена мало, а недавняя экранизация прошла успешно и, вероятно, оставила в памяти потенциальных читателей нового «литературоведения» след. Отсюда и принцип структуры работы: от общего — к частному; отношения Пастернака со Сталиным — отношения его с современниками (поэтами и политиками) — и, наконец, отношения с женщинами. Завершает «Расшифрованного Пастернака», разумеется, «Нобелевский скандал».

Что касается первой главы (по оглавлению она — номер два после вступления «О чем этот роман?», после вопроса, на который Б. Соколов обещает исчерпывающе ответить в дальнейшем — однако собственно смысла романа, его интертекста, значения его как духовной биографии Пастернака больше нигде не затрагивает), то она почти целиком посвящена телефонному разговору Пастернака со Сталиным. Несколько существующих вариантов беседы изложены Б. Соколовым на равных правах, хотя первые из них, принадлежащие драматургу Иосифу Пруту и Галине фон Мекк, выглядят самодеятельностью, наскоро сочиненной историей. К вопросу о достоверности: почему исчезает ключевая реплика Пастернака «о жизни и смерти»? К вопросу о работе Б. Соколова: почему реплики случайных людей ставятся на одну доску с воспоминаниями Н. Мандельштам, З. Пастернак и А. Ахматовой? Беспорядочность в отборе фактов и сумбурное комбинирование сумбурных же сведений — отличительная черта этой книги, наряду с предполагаемой скандальностью, которая оборачивается необоснованными и, порой, смехотворными выводами. Маяковский — прототип Комаровского? Умолкаю. Автор, конечно, предлагает детальное объяснение подобной концепции: «…и у поэта, и у персонажа польские фамилии одинаковой конструкции <...> Как и Маяковский, Комаровский — завзятый картежник…», — но, обращаясь к тексту, фактически игнорирует смысл романа. «Таинственный замысел» Пастернака представить поэта, перед творческой силой которого он преклонялся, в образе «самоуверенного пожилого тунеядца прежнего времени, всем пользовавшегося, все себе позволявшего» (такова в романе характеристика Комаровского), остается нерасшифрованным.

То же самое относится и к главе «Три любви Бориса Пастернака» — главе, почти целиком состоящей из монтажа мемуаров З. Пастернак и О. Ивинской. Попытка разобраться в том, кто же все-таки есть прототип Лары из романа «Доктор Живаго» (при том, что сам Пастернак неоднократно подчеркивал «сборность» этого образа, говоря о «Ларе моей юности», «Ларе старости», отмечая в ней черты героинь классической литературы XIX и XX веков) как будто прикрывает любопытство автора (либо — его же стремление удовлетворить любопытство читателя) к подробностям семейной жизни поэта. Безусловных и недвусмысленных сведений Б. Соколов избегает; зато весь арсенал многочисленных двусмысленностей и догадок у него в ходу. «Легенда Потаповского переулка» подменяет собой всякую реальность.

Автор, по существу, плохо знает то, о чем берется писать. Так появляется информация о том, что «в период Великой чистки Пастернак вел себя очень осторожно…», тогда как на самом деле вел он себя никак не благоразумно, но безрассудно — и дело не только в отказе подписываться под требованием смертной казни маршала Тухачевского, но и в его выступлениях в Союзе писателей, его общении с опальными поэтами (Павел Васильев) и т. д.; или о том, что «Зинаида Николаевна впоследствии изменяла Пастернаку со своим двоюродным братом Н. Милитинским, прототипом Комаровского в романе, что вызвало у поэта, среди прочего, тяжелейшую депрессию в 1935 году»… Николай Милитинский умер от тифа в 1918-м.

Словом, легко было купиться на заманчивый титл, чтобы, пролистав работу Соколова, понять, что к Борису Пастернаку все эти экзерсисы не имеют никакого отношения.

Как и к роману «Доктор Живаго».

Как и к литературоведению.

Е. ПОГОРЕЛАЯ