Не пропустите новый номер Подписаться
№2, 2013/В творческой мастерской

Б. Л. Пастернак

Филология в лицах

Борис КАГАНОВИЧ

А. А. СМИРНОВ И ПАСТЕРНАКОВСКИЕ ПЕРЕВОДЫ ШЕКСПИРА

Роль одного из крупнейших шекспироведов советского времени Александра Александровича Смирнова (1883-1962) в создании русского Шекспира ХХ века до сих пор еще не вполне осознана и оценена критиками и историками. Вероятно, отчасти это связано с тем, что Смирнову так и не удалось написать свою настоящую книгу о Шекспире — оба его научно-популярных очерка, вышедших отдельными изданиями[1], — слишком принадлежат своему времени и, в общем, скорее разочаровывают. Лучшее, что Смирнов написал о Шекспире, — это опубликованные после войны статьи «Шекспир, Ренессанс и барокко», «О мастерстве Шекспира», «Проблемы текстологии Шекспира», «Шекспир и его источники» и некоторые другие[2]. Очень важно и то, что Смирнов был организатором и редактором большей части русских переводов Шекспира с начала 1930-х до начала 1960-х годов — а именно на этот период приходится львиная доля российских переводов Шекспира, осуществленных в минувшем столетии[3]. Можно без преувеличения сказать, что через руки Смирнова прошли почти все шекспировские переводы этого времени — за исключением Маршака и Пастернака.

Старый петербуржец, получивший блестящее образование, объездивший до Первой мировой войны всю Европу и проживший несколько лет в Париже, ученик А. Веселовского и Ж. Бедье, хорошо знакомый в молодости с А. Блоком, Мережковскими, А. Бенуа и всем кругом «Мира искусства» и акмеизма, А. Смирнов на протяжении почти полувека был профессором западной литературы Ленинградского университета, очень любимым и популярным[4]. «Среди моих учителей был, пожалуй, только один отвечавший требованиям старой Сорбонны: профессор А. Смирнов»[5], — вспоминал Е. Эткинд.

А. Смирнов являлся одним из создателей ленинградской переводческой школы, теоретиком и пропагандистом так называемого «адекватного» перевода, противопоставляемого старым «вольным переводам». «Адекватный, то есть художественно-точный перевод (в отличие от перевода копирующего, механически точного), должен всегда вносить в дословную передачу подлинника известную поправку на разницу между национальностью, эпохой, местными условиями, уровнем культуры и языкового развития, литературной традицией и вообще социальной средой, с одной стороны, — автора, с другой стороны, — переводчика и его читателей», — полагал он. «Из двух методов перевода, упоминаемых Гете, из которых один «требует, чтобы иностранный автор был перенесен к нам так, чтобы мы могли смотреть на него как на своего», а другой «предлагает нам отправиться к иностранцу и освоиться с его жизнью, способом выражения и особенностями», безусловно предпочтительнее второй, с той лишь оговоркой, что перевод должен быть выполнен так, чтобы читатель, ощущая все время благодаря содержанию произведения его иноязычное происхождение, не ощущал его стилистически как «перевод»»[6], — утверждал Смирнов.

Смирнов и сам немало переводил (от ирландских саг до А. де Ренье), и под его редакцией вышли десятки переводов с французского, английского, испанского и итальянского языков, причем редактура его никогда не была номинальной. Ученик Смирнова Е. Эткинд, называвший его «великим редактором, классиком редакторского искусства», писал: «В каждом его анализе чувствовался опытный мастер, «взвешиватель слов и звуков», и в то же время образованнейший историк литературы» — и замечал: «У нас не было и десятой доли той культуры, которую с удивительной естественностью нес в себе А. А. Смирнов»[7].

А. Смирнов имел репутацию недоброжелателя шекспировских переводов Бориса Пастернака. В особенности эта репутация закрепилась за ним после издания переписки Пастернака с его кузиной О. Фрейденберг[8]. Смирнов действительно был критиком пастернаковских переводов Шекспира. Обаяние великого поэта и история с «Доктором Живаго» побуждали нашу интеллигенцию автоматически становиться на сторону Пастернака. Между тем дело, как нам представляется, обстояло не так просто. Ныне, когда месту Пастернака в истории русской литературы и его славе ничто не угрожает, не пора ли «выслушать и другую сторону» и разобраться в этом вопросе без сакрального трепета и фанатизма? Такой попыткой и является настоящая публикация. Мы не оцениваем здесь переводы Б. Пастернака по существу, а постараемся дать, опираясь главным образом на архивные материалы, своего рода документальную справку, освещающую фактическую сторону этого литературного конфликта.

* * *

Выразительной была уже первая реакция А. Смирнова на пастернаковские переводы Шекспира. 27 апреля 1940 года, еще не прочитав новый перевод «Гамлета», он писал Т. Щепкиной-Куперник: «Тем, что Вы сообщаете о «Гамлете» Пастернака, я огорчен тоже. Но совсем смущен и разозлен абсолютно идиотской (претенциозной и неграмотной) статьей об этом переводе Л. Борового в «Лит. газ.» от 26 IV. Прочтите! Что это такое?! Образцы, которые он дает, перевода стихов — на слух неплохие (я, правда, с подлинником не сличал). Но перевод прозы ужасен: страшные модернизмы и бесстилие. Всякий исторический колорит, чувство эпохи и стиля отменены»[9].

Через три месяца, 20 июля 1940 года, А. Смирнов писал тому же адресату: «Сегодня получил текст «Гамлета» Пастернака и изучаю его[10]. Вернувшись, сделаю о нем доклад в Секции переводчиков и, может быть, где-нибудь напишу, ибо должен дать выход нахлынувшим чувствам. Странное произведение! С одной стороны, есть прекрасные места и вообще красивый стих, много поэзии и глубокого чувства, а с другой стороны, — такая кустарщина, что становится стыдно. Перевод переполнен смысловыми ошибками и стилистическими дикостями. Временами начинает казаться, что П[астернак] плохо знает русский язык или, по крайней мере, лишен чутья законов русского языка. «Свернулся в студень», «остолбеневшие глаза», «пополуденная привычка» (привычка спать пополудни) и т. п. — все это похоже на анекдот. Кроме того, безобразные модернизмы: «формированье» (= набор войск), «форменный мороз», вульгаризмы: «типы вроде меня»; «Но гляди-ко: идет Офелия» (так кончается монолог «Быть или не быть»); Офелия возвращает Гамлету его подарки: «Вот нате их», а он отвечает: «Да нет. С какой же стати» — в какой из русских деревень живут эти персонажи? А как плохо переданы самые знаменитые строки или выражения, вроде: O my prophetic soul — О мои прозренья; The time is out of joint — Век вывихнул сустав (только один сустав?); какая-то в державе датской гниль; Frailty, the name is woman — Ты, право, тезка женщине, превратность и т. д. и т. д. И почему же МХТ берет этот текст?! Право же, перевод А. Радловой неизмеримо лучше, не говоря уже о замечательном переводе Лозинского! Но при всем том, повторяю, в переводе Пастернака есть очень много хорошего, но только он ужасно сырой, мешанный, легкомысленный, какой-то ребяческий. Такая игра в наивность и «смирение паче гордости» (авторское предисловие!)[11] в 1940 г. в отношении текста Шекспира просто неприличны!»[12]

Таково было мнение не только Смирнова, но и ряда других ленинградских филологов-западников. Так, будущий академик М. Алексеев опубликовал рецензию, в которой указывал на многочисленные «искажения, ненужную и неоправданную модернизацию текста, тяжелые и непонятные речевые конструкции» и, в целом, очень критически оценивал переводческие установки Пастернака[13]. Вероятно, иной была оценка Н. Берковского, написавшего позднее послесловие к сценам из «Генриха IV» в переводе Б. Пастернака[14]. Но Берковский по своим вкусам и восприятиям был явный «москвич», а не «петербуржец» и стоял несколько особняком в ленинградской академической среде.

Позволим себе здесь небольшое отступление, освещающее картину шекпироведческих занятий Смирнова. Накануне войны, в 1940-1941 годах он задумал большую монографию о Шекспире и тогда же написал первоначальный вариант одной из лучших своих статей «Шекспир, Ренессанс и барокко». Во время войны, находясь в эвакуации в Ярославле, Смирнов приступил к работе над книгой. 25 апреля 1942 года он сообщал переводчику С. Шервинскому: «Собираю материалы и наблюдения для начатой мною большой книги о Шекспире»[15]. Из писем Смирнова этих лет к московскому филологу Д. Михальчи видно, что тот брал для него в столичных библиотеках новую западную литературу о Шекспире, доставлял которую профессор-ориенталист Б. Заходер, регулярно ездивший из Москвы в Ярославль для чтения лекций. В архиве Смирнова сохранились многочисленные тетради с конспектами и выписками[16], которые потом были использованы в различных его работах. Особенно большое впечатление на Смирнова произвели исследования Дж. Довер-Уилсона и К. Сперджен, а также книга Бенедетто Кроче «Ариосто, Шекспир, Корнель» (1920), которую он до того не знал[17].

Работу над монографией Смирнов продолжил по возвращении в Ленинград; завершить исследование ему помешала удушающая обстановка последних сталинских лет. 13 декабря 1947 года, во время так называемой «дискуссии о Веселовском», Смирнов писал Т. Щепкиной-Куперник: «От чтения «Литер[атурной] газ[еты]» и «Культ[уры] и жиз[ни]» веселее не становится <…> Рад, что могу сосредоточиться временно на редактуре»[18]. В одном из его тогдашних писем к Д. Михальчи содержится признание: «Вся моя работа просто провалилась, и я испытываю даже не отчаяние, а тупое равнодушие»[19]. Наконец, в разгар антикосмополитической кампании, 12 апреля 1949 года Смирнов сообщал Т. Щепкиной-Куперник: «Уже лежа больным, я подписал с Литиздатом договор на монографию о Шекспире в 25 печ. листов. Не знаю, что из этого получится, т.к. писать о западных писателях стало сейчас очень сложно»[20]. Написанные разделы книги Смирнов опубликовал позднее в виде отдельных статей.

Все это время А. Смирнов следил, конечно, и за отечественными новинками на «шекспировском фронте», в том числе за переводами Пастернака, которые в основном были выполнены в 1940-е годы. В архиве сохранилась заметка Смирнова о статье М. Морозова «Шекспир в переводе Бориса Пастернака», опубликованной в газете «Литература и искусство» (от 7 августа 1943 года), в которой он оспаривал морозовскую оценку переводов Пастернака[21]. Смирнов проанализировал два фрагмента из пастернаковского «Антония и Клеопатры», которые Морозов счел «шедеврами», — и не согласился с ним. Несколькими словами откликнулся он в своих записях и на рецензию в «Новом мире» на книгу поэта «На ранних поездах» (1943). «И таких неправильностей, обессмысливающих русскую семантику и лексику, масса, как в оригинальных стихах Пастернака, так и в его переводах (особенно см. «Гамлет»)»[22], — замечал Смирнов.

И по возвращении в Ленинград в начале 1945 года А. Смирнов продолжал внимательно следить за переводческой деятельностью Пастернака на поприще Шекспира и откликался на нее — в частности, в письмах к друзьям и коллегам. Так, 1 ноября 1946 года он писал А. Дживелегову: «Сейчас я увлечен изучением пастернаковских переводов Шекспира, которые вызывают у меня сильнейшие возражения своими странностями (русизмы, модернизмы и т. п.), а главное — крайним субъективизмом. В «Отелло» есть прямо ужасные места. Например, в рассказе Отелло о зарождении любви I,3: «Нет, — ахала она, — какая жизнь! Я вне себя от слез и удивленья» или когда Отелло идет душить Дездемону V, 2: «Стереть ее с земли (!!!)… Так мы не целовались никогда (!!!)» и т. п. Неужели М. М. Морозов по-прежнему поддерживает эти странные переводы?»[23]

15 июля 1946 года Смирнов сообщал Д. Михальчи из Келломяк (Комарова): «Я тут читал нечто вроде доклада о пастернаковских переводах Шекспира. В его «Отелло» есть ужасные и просто «обидные» места. Доклад, по-видимому, произвел некоторое впечатление»[24]. Очевидно, доклад этот читался не единожды, поскольку художница А. Остроумова-Лебедева, находясь в университетском доме отдыха в Териоках, записала в дневнике 8 августа того же 1946 года: «Сегодня Ал. Ал. Смирнов читал маленький доклад своим знакомым о поэте Пастернаке как о переводчике Шекспира. Доклад был очень хорош — обстоятелен, объективен и научно серьезен. Он критиковал переводчика по нескольким линиям. Во-первых, Пастернак был неправ, объявляя свой перевод «свободным», избегая знакомиться с переводами Вейнберга, Лозинского и других, с научными комментариями о Шекспире. Пастернак перевод объявляет «свободным» и в то же время строго соблюдает число строк. Смирнов указывал на крупные и серьезные нарушения смысла текста Шекспира, указал на недопустимое коверкание русского языка и еще говорил о многом другом. В переводе есть смешные курьезы. Например, сцена, в которой Гамлет заставляет короля выпить из кубка яд и при этом говорит: «Марш за королевой». Каково!»[25]

Специальной статьи о переводах Пастернака Смирнов, однако, не написал. Относящийся к 1947-1948 годам рассказ Н. Никифоровской помогает понять основную причину этого: «На 5-м курсе А. А. Смирнов вел семинар по Шекспиру для студентов-литературоведов английского отделения. Зная о резко отрицательном отношении А. А. Смирнова к переводам Пастернака, я после одного из занятий семинара спросила его, почему он теперь никогда не выступает публично с критикой этих переводов. Он сделал гримасу и каким-то плачущим голосом сказал: «Пастернак сейчас настолько скомпрометирован как поэт, что лишь переводы дают ему средства к существованию. Если я выступлю против его переводов, то все скажут, что я поступаю бесчеловечно, отнимая у него последний кусок хлеба». На это я заметила, что, как ни жаль Пастернака, но в то же время нельзя не пожалеть и тех многочисленных читателей и зрителей, которые благодаря его переводам получают совершенно превратное представление о Шекспире»[26].

В архиве Смирнова сохранились материалы к этой ненаписанной статье: тезисы доклада и многочисленные выписки из пастернаковских переводов «Гамлета», «Ромео и Джульетты» и «Отелло». Восприятие их современниками он характеризовал следующим образом: «Несколько резко отрицательных или смягченно отрицательных отзывов <…> тонут среди массы дифирамбов — печатных и еще более устных»[27]. Сам Смирнов признавал «большую непосредственность, лиризм, задушевность, теплоту» пастернаковских переводов, но находил в них и «большие, глубокие недостатки», заключающиеся в несоответствии стиля (а нередко и мысли) пастернаковских стихов и оригинала. Смирнов приводит длинный ряд смысловых ошибок, модернизмов, русизмов, вульгаризмов, упрощений, непонятных деформаций и т. д. (мы не цитируем здесь эти выписки, поскольку большая их часть использована в публикуемых ниже эпистолярных отзывах и издательских рецензиях). «Экспериментировать в оригинальном творчестве — нечто совсем другое, чем в переводе. В первом случае поэт отвечает сам за себя, во втором он заставляет нести ответственность также и переводимого поэта»[28], — замечал критик. «П[астернак] большой поэт, но его переводческий метод весьма сомнителен»[29], — заключал Смирнов.

Вскоре после войны в Москве и Ленинграде началась работа над новыми изданиями Шекспира. Интересные материалы об этом имеются в фонде старого знакомого А. Смирнова переводчика И. Мандельштама. Исай Бенедиктович Мандельштам (1885-1954), до революции крупный петербургский инженер и состоятельный человек, был выслан в 1935 году из Ленинграда и непрерывно проживал с этих пор в более или менее глухой провинции (в Уфе, Осташкове, Мелекессе, Малоярославце, наконец, в Джамбульской области в Казахстане), дважды подвергался аресту и очень нуждался. По словам близкого Мандельштаму человека, «огромную услугу ему оказал А. А. Смирнов», опубликовавший в редактируемых им изданиях переводы четырех пьес Шекспира («Юлия Цезаря», «Венецианского купца» «Генриха VIII» и «Перикла»), выполненные Мандельштамом в ссылке[30].

В письме к своей падчерице Н. Каннегисер от 30 декабря 1946 года И. Мандельштам цитировал полученное им накануне письмо А. Смирнова: «Очень кстати попал в Гослитиздат на совещание по организации большого однотомника Шекспира. Будет редколлегия из трех лиц: доцент Ал-др Абр-ч Аникст (Москва), я и еще кто-нибудь третий. М[ожет] б[ыть], М. М. Морозов (против которого, однако, возражает Аникст) или м[ожет] б[ыть], М. Л. Лозинский. Пока что хозяева положения я и Аникст, который по всем основным вопросам со мною согласен. Переводов Пастернака, я уверен, мы печатать не будем, по крайней мере, я говорил об этом в Литиздате очень решительно (я читал о них в Ленинграде уже два доклада и вероятно напечатаю статью. Это просто фальсификация!) и Аникст вполне со мною согласен»[31]. Несколькими днями ранее, 26 ноября 1946 года, И. Мандельштам прямо писал тому же адресату: «Пастернаковских переводов Смирнов не признает — он это мне сам говорил»[32].

О дальнейшем развитии событий Смирнов сообщал Д. Михальчи 29 марта 1947 года: «Однотомник Шекспира передан на выполнение в Ленинград. Редакция состоит из трех лиц: я, Морозов (все же!) и Аникст. Кроме того, консультантом приглашается М. П. Алексеев. Однако теперь вопрос ставится уже не о том, как я буду работать с Морозовым (тут я придумаю modus), а как смогу работать с милым, но очень странным Аникстом, который на все мои письма и телеграммы с вопросами касательно самых срочных вещей абсолютно не отвечает. Не исключена поэтому возможность, что 3-м редактором вместо Аникста будет М. П. Алексеев. Самое утешительное, что я назначен (московским ГИХЛом!) главным редактором и что, следовательно, Мика в деловом отношении мне будет не страшен»[33].

Конечно, Б. Пастернак очень скоро узнал о готовящемся новом издании Шекспира и об отношении Смирнова к его переводам. Следствием стало его письмо к О. Фрейденберг от 24 января 1947 года. «До меня все чаще доходят слухи, что проф. А. А. Смирнов (а может быть еще и многие, кроме него) ведут подкоп под моих Шекспиров. Я вдруг вспомнил, что это в университете и настолько по соседству с тобой[34], что, может быть, тебе это обидно и огорчает тебя? Спешу тебя успокоить и уверить тебя, что это решительные пустяки <…> Это пустяки, даже если бы это меня било не только по карману, а он был бы и совершенно прав (а может быть, он и прав)»[35], — писал поэт.

В ответ О. Фрейденберг 31 января 1947 года адресовала Пастернаку послание, основную часть которого мы вынуждены здесь привести, снабдив его необходимым комментарием: «О Смирнове я знаю. Он произнес гнусную речь, разгромную и именно гнусную. Но она не понравилась. Даже в те дни и в тех условиях. Его все осуждали. Знаю я Смирнова лет 15. Это совершенное ничтожество. О научном его лице говорить не приходится: его нет! Но тип любопытный. В прошлом матерый развратник, державший на юге виллу для целей недозволенного «экспериментаторства», чем и стал известен. Потом женился на богатой даме. Откупщик, за неимением водки, художественных переводов, своего рода «капиталист» Литиздата, имеющий своих производителей, которых обирает. Внешняя манера — головка набок, отвисшая губа, молящий взгляд. Пресмыкается. На (учебной) кафедре леопард. Говорит о «гедонизме» и «эстетизме». Неудачно играл на религии и мистике средних веков, переехал на Шекспира, был зело бит, начал маскироваться под шекспироведа; цепляется, чтобы и тут быть откупщиком. В 1937 году, сильно перепуганный, всем объяснял, что он не дворянин, не Александр Александрович, не Смирнов, а Абрам Абрамович, незаконный сын банкира и экономки, душой и телом с демократией»[36].

Текст этот — если называть вещи своими именами — представляет собой ворох злостных сплетен и клеветы, которые сопровождаются ядовитой карикатурой на внешнюю манеру Смирнова. Не желая углубляться в вопросы интимной жизни, скажем только — поскольку приведенный пассаж неоднократно воспроизводился и популяризировался — что молодость А. А. Смирнова, конечно, не была аскетической и атмосфера Серебряного века наложила на нее свой отпечаток[37]. Нет, однако, никаких оснований обвинять его в криминальном разврате и женитьбе по расчету. Совершенно беспочвенны также обвинения Смирнова в эксплуатации чужого труда — скорее, можно говорить о его вкладе в редактируемые им чужие переводы. Большой авторитет Смирнова в редакционно-издательских кругах базировался на его профессиональных и деловых качествах — он был одним из образованнейших русских филологов-западников и прекрасным литератором, при этом очень хорошим работником — быстрым и точным. Что касается происхождения, то Смирнов действительно был, по-видимому, внебрачным сыном петербургского банкира А. Зака, но о каких-либо публичных его высказываниях на этот счет нам неизвестно — и какое отношение это имело к оценке его деятельности?

1 июля 1947 года Б. Пастернак направил А. Смирнову следующее письмо:

Многоуважаемый Александр Александрович!

Неотложная работа помешала мне ответить Вам с должною быстротой. Тороплюсь освободить Вас от последнего бремени, каким легло бы на Ваше собрание включение моего «Ромео». Передавали, между прочим, что кроме него Вы из моих переводов предполагали также взять хронику «Король Генрих Четвертый» и, как оказывается, идеализировали Ваши намерения.

Свои переводы я переделывал много раз и, по-моему, достаточно. В разных уголках мира они поразительным образом постигнуты и оценены без моего объяснительного содействия и, что всего удивительнее, хранителями тех же святынь, да еще, кстати сказать, на месте их рождения <…> Но, конечно, это пример того духовного сродства и равенства нравственного уровня, которого нельзя ни от кого требовать, потому что это дело случая и редкого счастья.

Я вынужден отказаться от Вашего предложения. Для переделок «Ромео и Джульетты» у меня не найдется времени, даже если бы я их счел нужными <…> В «свете» у нас Шекспиру моему не повезло <…> В частности, особенно острый и продолжительный отпор оказан ему в Вашем лице, что, по совести говоря, мне совершенно непонятно.

Легко предвидеть, что у Вас явится потребность разуверить меня в этом и Вы заговорите о недоразумениях и пр., но неужели я так прост и беден, чтобы нуждаться в такого рода беспоследственных любезностях? И расточая мне свои лестные выражения о «поэтической прелести», «праве большого поэта» и пр., Вы должны были подумать, как я невосприимчив к этим словам, даже в случае их горячей состоятельности, а тем более, когда они ни к чему не обязывают и ничего не значат.

Но я не в обиде на Вас, потому что по глупости преувеличиваю степень своего эгоцентрического счастья и не умею чувствовать ничего неприятного. И мне кажется, что когда-нибудь мы с Вами поладим, но это будет уже музыка не та, нечто совершенно другое. Пока не похоже.

Ваш Б. Пастернак[38]

Это свое послание Пастернак следующим образом прокомментировал в письме к О. Фрейденберг от 8 сентября 1947 года: «Мне весной писал Смирнов по поводу их Ленинградского Шекспира, и соглашусь ли я что-то переделывать в «Ромео и Джульетте». Я ему ответил очень легко и хорошо, чтобы он знал, с кем имеет дело, очень sans fa» on, но с очень добродушным концом, что, дескать, хотя он своим непониманием погубил моего Шекспира, но я по прирожденной своей глупости неспособен переживать ничего неприятного и его в своей жизни не заметил, как человек избалованный и толстокожий»[39].

Известна нам и реакция А. Смирнова на письмо к нему поэта. 21 сентября 1947 года он писал Т. Щепкиной-Куперник: «Что касается однотомника, то отбор переводов (не совсем по моей вине) до сих пор не закончен. Дело с Пастернаком в отношении «Ромео и Джульетты» окончательно разладилось (о чем я мало жалею) и, следовательно, эта пьеса пойдет в Вашем переводе»[40].

Тремя днями ранее, 18 сентября 1947 года, Смирнов обратился с письмом к М. Морозову[41], в котором говорил о «необходимости внести полную точность и исчерпывающую ясность во все организационные вопросы», поскольку без солидарности в основных моментах успешная работа невозможна, и просил «как можно скорее ответить мне о Вашем согласии или несогласии по всем нижеследующим пунктам». «Первый и не терпящий отлагательства вопрос, — продолжал он, — о выборе переводов <…> Мне кажется очень важным и даже необходимым, чтобы между нами было полное единогласие — тем более легко достижимое, что для меня Ваше мнение в этих вопросах необыкновенно авторитетно, а М. П. Алексеев — человек очень справедливый, спокойный и сговорчивый». Переходя затем к конкретным вопросам и прося высказаться по ним Морозова, Смирнов, в частности, писал: «»Ромео и Джульетта». Как я Вам уже сообщал, я получил от Б. Л. Пастернака письмо, содержащее решительный отказ от каких бы то ни было переделок, составленный в таких выражениях, что повторять их Вам в письме мне бы не хотелось. Письмо его — очень корректное и вежливое, но в нем есть вещи, меня настолько смутившие (при личной встрече я Вам расскажу), что настаивать я считаю совершенно невозможным. Поэтому, ввиду отсутствия других кандидатур, я отдал в перепечатку перевод Щепкиной-Куперник, который вообще кажется мне очень неплохим». Он также не оставлял сомнения в том, что «Генриха IV» собирается дать в переводе Е. Бируковой.

Очевидно, что это официальное письмо (напечатанное на машинке, в отличие от подавляющего большинства писем Смирнова), несмотря на вежливый и дружеский тон, носило по существу характер почти ультиматума. Ответом стало письмо Морозова с отказом от участия в издании.

Не зная в точности все обстоятельства этого дела, мы можем только высказать здесь некоторые предположения. Из переписки Смирнова видно, что у него были с Морозовым сложные, хотя и внешне корректные отношения и что он довольно сдержанно оценивал его как ученого. Смирнова не устраивал и стиль работы Морозова: его неаккуратность в переписке и «забывчивость»[42]. Возможно, что здесь имел место и элемент соперничества, но у них определенно были и принципиальные разногласия. Едва ли можно сомневаться в том, что одной из причин ухода Морозова из издания был отказ Смирнова включить в него переводы Пастернака.

29 октября 1947 года А. Смирнов писал Т. Щепкиной-Куперник: «Вчера получил открытку от М. М. Морозова (с отказом в очень вежливой форме от участия в однотомнике)… Все это очень удивительно. Но я решил не ломать особенно голову и перейти к очередным делам. Полагаю, что никакой замены М. М. в редакции не потребуется, и я буду все дело вести сам, пользуясь советами М. П. Алексеева. Очень любопытно также и то, что Вы сообщаете о Пастернаке. Его перевод «Лира» я знаю: его давала мне читать приезжавшая сюда зав. отделом классиков Детиздата, которая, несмотря на мои упорные отказы, убедила меня просмотреть его, заявив, что без моего отзыва («нам нужно Ваше мнение, а не М. М. М[орозова], которому мы не придаем никакого значения») они не могут решить это дело[43]. Я нашел в переводе порядочно странностей и смысловых ошибок, но значительно меньше, чем в его переводах других шекспировских пьес, — и отписал обо всем, добросовестно сделав вывод, что поскольку это издание не академическое и не для учебных целей, а детское, т.е. допускающее всякие вольности, я не возражал бы против его напечатания при условии обязательной редактуры (конечно, не моей!)… Перед этим у меня был с Пастернаком потрясающий обмен письмами, в результате которого возможность его участия в однотомнике решительно отпала. Когда-нибудь при свидании расскажу Вам, писать об этом неудобно, но скажу только, что все произошло во внешне очень вежливых формах. Думаю, что его звонок к Вам был искренним (в отличие от письма ко мне М. М.), ибо он человек благородный и тонкий, только, к сожалению, немножко полоумный»[44].

О том же Смирнов сообщал 4 ноября 1947 года Д. Михальчи: «Кризис с однотомником разрешился: М. М. известил меня лаконичной открыткой, что решил отказаться от участия в редактировании этого однотомника Ш[експира] по причинам, о которых расскажет «при свидании» и уверен, что я его пойму (!) А затем уверяет в неизменных чувствах дружбы и уважения. Я очень рад этому исходу»[45].

Соредактором Смирнова по однотомнику Шекспира был утвержден М. Алексеев, и подготовка книги была завершена в 1948 году. Основную работу по составлению и редактированию тома провел, судя по всем данным, Смирнов, консультируясь в ряде случае с Алексеевым. Заметим, что, вообще говоря, подходы к литературе двух редакторов отнюдь не были идентичными: на фоне почтенного, но несколько засушенного академизма Алексеева Смирнов представляется гораздо более живым и эстетически чутким автором, но в данном случае они объединились. Ленинградский однотомник В. Шекспира вышел в 1950 году[46] и стал своего рода декларацией «ленинградской школы» — в него вошли четыре пьесы в переводе М. Лозинского, причем «Макбет» и «Отелло» были специально заказаны ему для этого издания. Переводы Б. Пастернака в книгу включены не были.

Подводя некоторые итоги вышеизложенному, мы, думается, вправе сказать, что для историка культуры не только непродуктивно, но и едва ли справедливо трактовать отношение А. Смирнова к пастернаковским переводам Шекспира как «нападки», «придирки», «козни», «преследования» и т. д. Пора оставить разговоры о «гнусностях» Смирнова. Очевидно, что перед нами встреча и столкновение двух эстетик и двух принципиальных позиций. В какой-то степени, вероятно, здесь можно говорить о противостоянии «петербургской» и «московской» поэтики. «Петербуржцу» Смирнову были органически чужды и московское просторечие, и индивидуальное языкотворчество Пастернака, в которых его шокировали «небрежности», «оговорки», стилистические и смысловые ошибки против норм литературного языка[47]. Переводил Пастернак, конечно, тем же языком, каким писал сам. Можно, вероятно, упрекнуть Смирнова за нечувствительность к пастернаковской поэзии, но едва ли следует вменять в обязанность кому-то любовь к тому или иному поэту.

В основе конфликта лежал, однако, прежде всего, антагонизм двух подходов к задачам и искусству перевода: для Смирнова важен был Шекспир, которого он знал и изучал в подлиннике, целью Пастернака было «самовыражение в Шекспире». Еще в 1934 году Смирнов, высказываясь по поводу известного и, казалось бы, очевидного тезиса, что поэта должен переводить поэт, замечал: для этого нужно, чтобы поэты не только обладали талантом и знали английский язык, но и «согласились работать объективно — подчинять себя Шекспиру, а не Шекспира себе»[48]. Пастернак на это был, конечно, абсолютно неспособен.

При этом А. Смирнов неоднократно подчеркивал, что его критика никоим образом не распространяется на собственные стихотворения Пастернака, которые он волен писать так, как ему диктует их его поэтическое «Я». Помимо уже цитированных выше слов Смирнова на этот счет, приведем еще два соответствующих места. В рецензии на пастернаковского «Короля Лира» Смирнов говорил об «очень необычных, грамматически некорректных оборотах, на которые каждый поэт, обогащающий свой родной язык, имеет право в порядке эксперимента, но лишь в своем оригинальном творчестве»; в отзыве на «Гамлета» он замечал, что в пастернаковских переводах Шекспира есть «ряд черт, специфически характерных для его поэтики и не вполне соответствующих шекспировской поэтике».

Можно добавить, что в этом отношении Смирнов не делал никаких исключений. В отзыве 1950 года на рукопись известной книги А. Федорова о переводе он замечал: «Переводы Пушкина — нечто гораздо более высокое и прекрасное, чем просто «переводы», но <…> они не столько «переводы», сколько новотворчество на более высокой ступени, чем подлинники, послужившие им отправной точкой. Переводы Пушкина никак не могут указать путь современному переводчику, который не обладает гениальностью Пушкина, ибо это откроет широчайший путь для произвола»[49]. На полях этого же отзыва Смирнов написал по поводу маршаковского перевода «Сонетов»: «Перевод Маршака все же очень вольный. Это не адекватный перевод, а превосходный субститут»[50].

Пастернак относился к своим переводам как к авторским текстам и с крайним раздражением воспринимал любые замечания относительно их неточности или несоответствия стилю подлинника. Так, вынужденный в 1941 году внести исправления в первое отдельное издание «Гамлета», он реагировал на это в одном из писем следующими словами:

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2013

Цитировать

Сергеева-Клятис, А.Ю. Б. Л. Пастернак / А.Ю. Сергеева-Клятис // Вопросы литературы. - 2013 - №2. - C. 137-145
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке