По полному праву эссе считается одним из самых «пластичных» жанров, который адаптируется к любой эпохе, культуре, а также многочисленным способам ее репрезентации, в частности цифровой литературе («digital literature»). Со временем любой жанр кристаллизуется, обретает характерные черты, которые служат его визитной карточкой. Но так ли просто назвать основные и пограничные признаки эссе? Вероятно, мы найдем правила, законы письма, продиктованные самим жанром? Парадоксально, но и по сей день не существует четкой концепции жанра, а словари вторят друг другу, ограничиваясь расплывчатыми определениями. Однако, несмотря на недосказанность, мое внимание невольно притягивают два ключевых понятия: «свобода» и «индивидуальность» впечатления, мысли.
Происхождение жанра – столь же интригующе, как и его эволюция. Какая эпоха знаменует начало индивидуального письма-размышления? Найдутся ли в национальных литературах эссе, похожие друг на друга не только мыслью, но и ее огранкой? Связано ли появление жанра с открытием человека мыслящего? Подобные вопросы не теряют своей актуальности и сегодня. Не так давно в ИМЛИ РАН прошла конференция, посвященная жанру эссе в европейских литературах раннего Нового времени. Путеводной звездой для исследовательской мысли стали произведения М. де Монтеня и Ф. Бэкона, чьи «Опыты» сделались образцом жанра, открывшего дорогу к «-само» определению, познанию личности, проявлению ее индивидуальности.
В докладах, которые были представлены на конференции, особенности жанра преломляются сквозь призму национального своеобразия, а также широкого тематического спектра. Я не могла не обратить внимания на то, что мысль в таких разнообразных эссе строится вокруг этической, интеллектуальной, а иногда и социальной сферы, будь то политика или религия, вопросы духовного поиска и свободы воли. В то же время эссе оказывается идеальной формой для бытовых зарисовок: например, эссе, включенные в так называемый «гастрологический» дискурс французской литературы. Тексты, связанные с жанровой традицией, предваряют заметки о кулинарных рецептах. Подобное «снижение», на мой взгляд, будто бы расширяет прагматику жанра. Но что же может объединять столь разрозненные эссе? Безусловно, это неповторимый голос автора и явная установка на внимающего читателя.
А как же формальный вопрос? Я привыкла воспринимать эссе как замкнутый текст, обладающий собственной логикой. Однако жанр обладает «пластичностью», которая позволяет ему сопрягаться с иными формами: травелог или философский трактат, памфлет или бытовая зарисовка. Кроме того, эссе, получая сюжетную канву, сближается с художественной литературой. Включенное в художественный текст эссе расшатывает его жанровые границы. Однако соединение жанров может стать необходимым условием высказывания.
Л. Макарова в докладе «Эссе и видение» указала на то, что в малой прозе английских просветителей пересекаются две традиции: визионерская традиция и жанровая традиция эссе. Что же привнесли видения? С одной стороны, мотив сна и странствия придавал частным проблемам философский характер. С другой, – аллегорический вид повествования, используемый просветителями, стал полем для решения морально-этических проблем.
Несколько слов я бы хотела сказать и о докладе И. Ершовой, посвященном становлению жанра эссе в испанской литературе. Безусловно, у широкого круга читателей жанр эссе связан с произведениями Монтеня и Бэкона. Однако книга «Лес разнообразных чтений» П. Мехия – уникальный памятник литературы, форма и сюжеты которого повлияли на становление жанра эссе в Европе. В книге, написанной на национальном языке, собраны разнообразные знания, увлекательные истории, призывающие читателя к диалогу. А поучительный тон соседствует с развлекательным характером суждения. Покинув зал конференции, я вновь вернулась к вопросу о «неуловимости» и витальности жанра. Эссе – это не просто жанр, но способ мышления; и, как справедливо отмечал М. Эпштейн, это движение я к миру и к себе самому. Действительно, мы не сможем найти двух одинаковых людей ровно так же, как и не сможем отыскать два вторящих друг другу эссе: каждый текст подобен неповторимому отпечатку мысли. А «неуловимость» жанра продиктована самой природой этой мысли, которая бывает столь же стремительной, разрушительной и глубокой, как река.