В начале лета в Южном федеральном университете прошла большая конференция «Неотрадиционализм в литературе». Крайние точки главной дискуссии в этом событии, которые мы попытались концептуализировать в заглавии, можно обозначить, обращаясь к выступлениям В. Тюпы и В. Козлова. С кого начать? Первенство в теме принадлежит Тюпе, но полемическая платформа подготовлена Козловым, поэтому мы начнем с актуального контекста, и предыстория, что называется, подтянется.
В медийном пространстве конференции предшествовала статья-манифест Козлова «18 тезисов о неотрадиционализме в русской поэзии», опубликованная на портале Prosodia. Ее тезисы присутствовали в информационном письме и лейтмотивом звучали на протяжении всей конференции. Главная черта явления – для Козлова это именно явление, а не возможный взгляд на развитие литературы – следующая: ориентация автора на традицию при творческом ее расширении и, соответственно, противостояние энтропии авангарда и родственным ему формам неклассического, эпатажно-провокативного искусства. Поэт или писатель-неотрадиционалист осознает себя творящим в контексте большого времени, в пространстве большого диалога (М. Бахтин), чувствует себя собеседником (О. Мандельштам, «О собеседнике») мировой культуры. Творческая стратегия неотрадиционализма объединяет различные направления, школы и группы в поэзии: например, акмеизм (точка отсчета), неоакмеизм, «ахматовских сирот», метареализм, сообщества «Московское время», «Алконост», а также многих авторов, стоящих вне групп и направлений. Ключевые фигуры в поэзии неотрадиционализма второй половины ХХ – начала ХХI веков – это О. Чухонцев (фигура № 1), А. Кушнер («вечный № 2», по характеристике Козлова), а также И. Бродский, Е. Рейн, Ю. Кублановский – тоже отнесены к неотрадиционалистам, но с оговорками.
До этого момента Козлов излагает свою версию того, что ранее было четко сформулировано у Тюпы. Вообще, не будет преувеличением сказать, что общение на конференции состоялось «под знаком» научной мысли этого ученого. Тюпа открывал пленарное заседание, его много цитировали другие спикеры… Даже в кулуарах говорили на его научном языке. Для ростовского филологического сообщества фигура автора «Красоты прозы» – одна из определяющих: можно даже сказать, что в Ростове-на-Дону развивается «школа Тюпы». Дело еще и в том, что сам термин неотрадиционализм, вынесенный в заглавие конференции, принадлежит этому ученому. В книге «Постсимволизм. Теоретические очерки русской поэзии ХХ века» (1998) Тюпа предложил его для обозначения «вектора ментально-художественных устремлений, который соединяет в себе онтологизм и ответственность классического мышления с диалогической открытостью и свободой постклассического творческого сознания». А в своем ростовском докладе литературовед подчеркнул, что в неотрадиционалистском творчестве реализуется сверхличный потенциал культуры, происходит ее обновление без разрыва с традицией, реализуется некое «эстетическое вестничество», откровение подспудных возможностей, смысловых и формотворческих, заложенных в самой традиции, но не явленных прежде. Это реализуется в установке на смысл-согласие без тоталитарного хорового растворения. Отсюда дискурс двойной ответственности автора-неотрадиционалиcта: с одной стороны, перед культурой и историей, с другой – перед личностью с ее творческой инициативой.
На мой вопрос об объеме понятия неотрадиционализм, его границах (все значимое, что останется в литературе на все времена, и есть неотрадиционализм?) Тюпа ответил, что неотрадиционализм объединяет
все подлинное, что принадлежит бахтинскому большому времени. Это не какое-то направление, отдельный «изм», это такой взгляд на культуру, «живая жизнь» культуры в вечности, ведь истоки традиции всегда живы, это стратегия «творческого поведения» (М. Пришвин).
Тюпа напомнил чеховского «Студента» и его ключевую метафору цепи времен, призвал на помощь Элиота с его размышлениями о смысле и формах творчества («Традиция и индивидуальный талант»). «Если авангардные явления останутся в культуре – то неотрадиционализм попытается их присвоить», – несколько иронично подытожил ответ Тюпы Козлов.
Участники конференции много говорили о том, что литература прошлого может свободно «интерферировать с настоящим» (Ж. Женетт), что нам в лице русской словесности дан «Пушкин неисчерпаемых возможностей» (А. Бем) и что писатель непременно должен обладать «культурно-исторической телепатией» (доклад Л. Рягузовой). Объясняли, чем шедевр отличается от канона (выступление О. Джумайло). Размышляли о «метаболической актуализации мировой целостности в творческом акте», обращаясь к поэзии Кушнера (сообщение О. Гримовой). В названных докладах неотрадиционализм был представлен именно как творчество, ориентированное на мировую культуру, как творческий ракурс.
Точные характеристики неотрадиционализма как явления предложил А. Скворцов. Этот феномен пока проявляется точечно. Неотрадиционалистов отличает поэтический профессионализм, но эти поэты избегают всего официозного, ориентируясь на досоветский литературный контекст. Давая характеристику творчества Чухонцева и Кублановского, критик отмечает их ориентацию на поэзию Ф. Тютчева, Е. Баратынского, скрыто – на В. Ходасевича и Мандельштама. Неотрадиционалистов объединяет религиозность, которая открыто заявлена, но не аффектируется. Им часто бывает присуще почвенничество, но без антагонизма по отношению к западной культуре. Этим авторам не свойственно манифестирование своих творческих установок, создание поэтических деклараций. В художественной форме здесь преобладает стремление предъявить читателю законченное художественное высказывание.
И все-таки остается неясным: неотрадиционализм – это ракурс или явление? Является ли то, что именуется неотрадиционализмом, высшей формой литературы в ХХ – начале ХХI века, тем, что укореняется в мировой культуре, остается в ней навсегда? Иными словами, это только ракурс взгляда на литературу вообще, способ назвать все стóящее в ней? Или же это особое явление, имеющее свои границы?
Козлов назвал неотрадционализм «выпавшей главой в истории русской литературы ХХ века». Феномен как бы не требовал специального опознания, потому что жизнь традиции длится беспрерывно, при любых исторических и художественных переменах и даже революциях. Стоит ли тогда выделять это в отдельный «изм»? Однако же явление, которое очерчивается термином «неотрадиционализмом» в его специфическом понимании, – и здесь начинаются существенные различия концепций Козлова и Тюпы, – отличается внутренне драматичным отношением авторов-неотрадиционалистов к традиции. Здесь есть жажда классического идеала, тоска по классической гармонии и невозможность их полного воплощения. Диалог с традицией глубоко напряжен.
«Я весь умру…» – пишет Чухонцев, отвечая Пушкину («…и уж, конечно, буду не ветлою…»). Просит шестикрылого серафима оставить его на земле лирический герой В. Соколова («Я устал от двадцатого века…»). Отмахивается от этого же серафима даже идиллический поэт Кушнер («Читал о Вселенной с волненьем таким…»). Бродский прячется в капсулу языка в своем космическом путешествии по «глухонемой Вселенной» («На столетие Ахматовой»). Пытаются собрать странный пазл из раздробленных частиц поэты-метареалисты (Парщиков, Еременко), находя свою пугающую красоту в энтропии смысла. Иногда эта невозможность классики, этот драматизм ощущается как собственное несовершенство, как сомнение в себе («Вот и все. Смежили очи гении…», Д. Самойлов).
Оказывается, что большое время остается все той же тайной – к ней можно прикоснуться, с ней можно заговорить, но в ней нельзя жить. В большое время нельзя «переехать». Вывихнутый мир всякий раз вновь и вновь требует от поэта вправить его (мировые) суставы. Может быть, поэтому для акмеистов подлинным гением, учителем и властителем дум всегда оставался А. Блок, а не отец-основатель акмеизма Н. Гумилев. А во второй половине ХХ века место поэта номер один занимает Бродский – рискну сказать, неровный поэт, метафизический, местами путанный и точно не столь уж традиционный в сравнении с другими. Потому что этот драматизм отношения к классическому идеалу, к полноте бытия у Бродского, несмотря на многословность и порой стилистическое самолюбование, обнаженнее выражен.
По-видимому, удобоваримый ответ на вопрос, заявленный в заглавии, будет таким: неотрадиционализм – это все-таки исторически конкретное явление, в котором описанная ориентированность творческого поведения на большой диалог, эта авторская стратегия (ракурс) воплощены наиболее полно и драматично.