– Ты пишешь стихи, их публикуют, ты получаешь премию. Ты пишешь прозу, ее публикуют, издают книгу. Сегодня ты впервые выходишь в сад собирать сливы, они падают тебе сами в руки. Когда все само падает в руки, как с этим жить? Что ты для этого делаешь? Научи!
– Чтобы слива в руку упала, чтобы эти деревья вообще здесь прижились, тут должны были горбатиться не один год Люба и Илья Кочергины. Всегда за каждой падающей сливой лежит большой труд. Не всегда совпадают руки, которые собирают урожай, с руками, которые сначала приложились, возделали сад. И, наверное, действительно можно позавидовать тому, кто частенько находится под падающими сливами.
Но сюжеты просто так не падают. Они падают, когда ты готов к этому сюжету. То есть сначала предстоит возделать свой маленький внутренний сад. А если ты профукаешь сюжет и ничего не напишешь, он на тебя обидится и скажет другому сюжету: не приходи туда, это бесполезно.
– То есть ты себя не считаешь везунчиком женского рода?
– Считаю, конечно. Я вообще убеждаюсь, что жизнь довольно щедра. Но в чем-то другом она забирает. С виду на моей голове обычные кудри. Но я же к каждому не подхожу и не показываю, сколько у меня седых волос – в 26 лет! Я стесняюсь своей седины, а за ней боль.
–Этот год еще не закончился, а у тебя уже вышли две книги – стихов и прозы. Будешь и дальше идти параллельными курсами поэта и прозаика?
– Наверное, есть опаска, что стихи теперь будут как большое и редкое счастье. Сейчас мне писать прозу азартнее. Интересно в ней какие-то новые возможности находить. Вчера на концерте (импровизированный концерт на веранде Кочергиных. – Ю. Т.) Умка сказала: бывает, песни не приходят три года, десять лет. Вот и у меня сейчас затишье, которого, естественно, боюсь. Плохо другое: я начинаю злиться на себя, когда стихи не идут. При этом считаю, что от злости стихи не пишутся. Вот и выходит затишье.
Зато проза буквально сваливается в таком количестве, что уже не знаю, что делать с таким количеством историй и сюжетов. Успокаивает, что большая часть все-таки уже в компьютере. Осталось прочувствовать, как это будет сочетаться в едином тексте. Я вообще все по наитию делаю. Я не знаю, как надо, как правильно работать с прозой.
– А спросить у старших товарищей?
– Конечно, я очень много спрашиваю. Я считаю, что просить совета не стыдно. Самый глупый вопрос – незаданный! Моя большая мечта – чтобы наша речь, художественная особенно, шла на стыке поэтической и прозаической. Мне так хочется размыть границы жанров! В прозе больше всего ценю поэзию. А в стихах мне нравится, когда в них вплетен какой-то сюжет, когда они не совсем в безвоздушном пространстве существуют, а за ним прослеживается что-то житейское. И пускай в стихах появляются прозаизмы, я их ценю; это значит, что поэзией стало то, что до этого поэзией не являлось. Это же здорово.
– Прочитав твою прозу, никто не посоветовал завязывать со стихами?
– Нет, нет, нет. Мои мастера, перед которыми я чувствовала некую ответственность, помогали мою первую книжку стихов «Белым по белому» выносить. Она же как ребенок – немножко переношенный, может быть, но лучше так, чем наоборот. Так вот, все наставники мне напомнили: поэт проверяется по второй книге. И я очень рада, что получила такой «отрезвитель» – сразу же.
А моя прозаическая книга, как мне кажется, для многих стала маленьким удивлением именно потому, что проза в ней едина. То есть тексты, что были разрозненными, собрались под одной обложкой, и как будто какая-то одна история получилась, хотя она так не задумывалась. Эта книга составилась сама. В ней все в хронологическом порядке…
– Но и с разгромными критическими статьями ты не сталкивалась?
– Книжка «Береги косу, Варварушка» вышла совсем недавно, в июне. Но вообще я критики не боюсь, я боюсь необоснованных горячих суждений. Мне кажется, в споре или конфликте самое главное – быть убедительным. И если критическая статья убедит меня в недостатках книги, я буду счастлива. Потому что каждая книга должна немножечко спорить с предыдущей. Тогда есть рост мысли. И мне важно, чтобы моя следующая прозаическая книга как будто бы поспорила с предыдущей.
–То есть у тебя и поэзия спорит не с прозой, а с другой поэзией?
– Поэзия для меня – это больше про образ, интонацию. А проза больше про мыслеплетение. И если прозаик пишет десять одинаковых книг, пусть и на разном материале, значит, и он не растет, и читателю с ним скучно.
– А он может сказать: я нашел свою тему!
– А вот тема действительно может остаться одна. Если честно, я перестаю бояться дальше писать про свою Пинегу. Первое время меня пугали: обязательно надо сместить систему координат, выбрать другое время или еще что-то. А мне важнее, чтобы я в мыслеплетении пошла дальше, а не в географии.
– Обычно поэты для своей книги придумывают название сами, а у прозаиков – кто угодно: редакторы, издатели, продюсеры. А у тебя как?
– Да, с названием была беда. «Береги косу, Варварушка» – не мое название. Кажется, только очень самовлюбленный автор назовет так книгу. Хорошо еще, девушка на обложке стоит лицом к реке, и я могу просто сказать: это не я. Две недели мучала издательство разными вариантами названия, но все нарушали ту цельность, которая уже была. В конце концов муж мне сказал: Варя, доверяй профессионалам, не лезь не в свое дело. И сейчас я смотрю на свою книжку и понимаю, что она должна называться именно так!
– А в названии твоей поэтической книжки «Белым по белому» – отсылка к палимпсесту, когда невидимое становится видимым. Тоже долго мучилась с названием?
– Это была тоже мучительная история – на всю весну. Наверное, потому и не писала стихов, что нужно было додумать написанное ранее. Крестный отец этой книжки – Алексей Давидович Алехин, он и придумал название. У меня сначала было «Набело хочется жить», потом «Набело жить», затем «Дерево на воде». Но в последнем случае мы посчитали, что это слишком мудрено, я пока еще не дописала историю с моей вертикалью-горизонталью, которую я вижу в соединении земли и воды. И вдруг однажды Алексей Давидович говорит: «Я бы назвал эту книгу «Белым по белому»!» А это название одной северной вышивки, моей любимой, и тут все совпало. Я не думала о том, что невидимое может стать видимым. Я думала о вышивке, в которой узор на ткани создается путем пропусков. А поэзия – это же и есть недосказанное…
– Год назад на первый «Феня-фест» приехал квартет молодых поэтов. Сейчас собралось народу в десять раз больше. Удалось ли открыть какую-то новую персону для себя?
– Да тут все персоны. Особенно рада, что познакомилась с девочками из нашего домика, студентками Литинститута, Ану и Наташей. Интересно, что с Ану Костя мы встретились не на моем Севере, не у нее в Монголии, а в странной точке – в деревне Рязанской области. Одна из тем, которая меня сегодня очень интересует, – это тема современного кочевничества. Мне кажется, сейчас появилось какое-то новое кочевничество, и мало кто знает о том, что он современный кочевник! Но мы с Ану об этом поговорить не успели. Видимо, это наш будущий разговор.
А вообще, смотри, на «Феня-фесте» все ходят в платьишках, тапочках, босиком. Это все создает какой-то свой ритм, да? И никаких тебе сирен, доставок, самокатов или еще чего-нибудь отвлекающего. Хотя трактор вчера поздно вечером шумел очень сильно. И я, лежа в гамаке, поймала себя на страхе, что этот трактор сейчас зайдет и все, что здесь есть, снесет…
– Скорее всего, он появился в виде танка в твоей голове…
– Да нет, он просто появился в образе чего-то большого, шумного и не смотрящего под ноги. Он не беспощадный, не жестокий, он просто оголтелый. И я подумала: господи, неужели этот трактор сейчас придет и все испортит…
– На втором «Феня-фесте» – разнообразие в программе. Тут тебе и мастер-класс по лепке игрушек, и кино про поэтов, и творческие задания, и купание в реке, и шахматный блиц, и концерт Умки. К слову, ты ее раньше не встречала?
– Нет. И вчера мне показалось, что, может быть, концерт Умки – это главная причина, почему я была здесь в эти дни. У Умки есть вот эта незашоренность, есть свобода в музыке, есть легкое отношение к текстам, она не боится играть словами. Меня это завораживает. Ведь многие уже к двадцати годам, как старики, ходят такие смешные…
– В фильме Ольги Столповской «Надень свое лучшее платье», впервые показанном у Кочергиных, представлены три поэтессы – очень разные, очень яркие: Лера Манович, Дана Курская, Лета Югай. Я знаком с двумя из них. Узнаваем ли кто-то на экране для тебя?
– Мне было особенно интересно смотреть, потому что я лично не знакома ни с одной из них. Но я знала стихи всех участниц этого фильма. И было интересно послушать их живую речь. Голос Даны Курской я представляла себе совсем по-другому. Мне казалось, он более жесткий, более грубый, более уверенный. А у нее такой хрупкий голос в фильме. И это удивительно было для меня. Увидела Лету Югай такой домашней… А Леру Манович такой задумчивой… Здорово!
Мне кажется, их троих объединяет какое-то несовпадение с временем. Они чувствуют, что происходит нечто, с чем совпасть невозможно, но надо ужиться. И каждая искала свой выход. Я этот фильм поняла именно так.
Знаешь, я в свое время опасалась зачитываться стихами Леты – если бы попала под обаяние ее интонации, то, наверное, освободилась бы нескоро. А, может быть, тогда не пришло время читать Лету. Просто я не хватаю книги оголтело, а жду, что текст сам придет в руки. Вот тут я перестала бояться, что не успею прочитывать все, чего хотелось бы.
– Про стихи такой у меня вопрос. В 2003 году я впервые обсудился на семинаре сибирских авторов. Среди мастеров был Анатолий Кобенков, иркутский поэт. Он говорил: строка должна быть влажной. Как тебе такой эпитет? И вообще, как ты к эпитетам относишься? И какие строки ты приветствуешь – влажные или, наоборот, горячие и шершавые?
– О, это интересно. Мне кажется, строка должна быть разной. Заразительной, энергоемкой, пульсирующей. Пульс ведь тоже бывает разный. И энергия бывает разная. Мне кажется, самое большое богатство нашей жизни – это ее многообразие. И если мы сведем только к влажным строкам всю поэзию…
– Может быть, хотя бы отказаться от пересушенных строчек?
– Ну, это примерно то же самое, что не есть сухофрукты, а есть только свежие абрикосы. Нет, пускай будут и курага, и абрикосы, и изюм с черносливом.
– Слушай, если каждая строчка будет на разрыв аорты…
– Я не про разрыв. Я говорю, энергия бывает разная. Бывает же энергия молчания, энергия тишины. Это тоже энергия. Просто хочется, чтобы стихотворение пульсировало, чтобы слово вышло за рамки слова и вместило в себя что-то большее, чем набор букв.
– Скажи, «Лицей» и «Липки» – это уже литература или еще нет?
– А как мы можем знать изнутри? Мне кажется, этого не видно. Это надо, чтобы кто-то глянул со своей колокольни. А если действительно верить, что в финалистах лучшие… Тогда лично мне неясно, почему в 2023 году на «Лицей» подался поэт из Казахстана Аман Рахметов и не прошел дальше длинного списка. В этом году то же самое произошло с Арманом Комаровым, и я снова не понимала, почему премия не замечает эти стихи?
– Стихи – это монолог или диалог?
– Полилог, я бы сказала. Потому что там точно не два собеседника, а множество. Да, творчество – это «через себя писание». Но ты же не сидишь в вакууме голосовом, слышишь разные интонации, что-то вмещаешь в себя, что-то выпускаешь из себя. Вот и книга – результат такого полилога, как мне кажется.
– А говорят, что поэзия – разговор автора с Богом…
– Но ведь Бога мы слышим через разные голоса. Поэтому все равно полилог получается.
* * *
Большое розовое небо,
Большая тишь на берегу.
Как благодарственный молебен,
Пишу "спасибо" на снегу.
Простое, круглое, большое.
Озябшей варежкой пишу.
За то, что утром снег пошел и
Мне так знаком его маршрут.
Он сверху вниз, а я навстречу,
И этот миг для нас двоих.
Благодарю за эту вечность
На белых варежках моих.
Беседу вел Ю. Татаренко