Диалог о стихах Румяны Грумезы
– Румяна Грумеза пишет холодные стихи.
Она не гармонизирует мир, как заповедовал Блок в речи «О назначении поэта». Это статика, рондо. И если говорить о лирической героине, то сама она – прожектор, фонарь, электрический поток, не согревающий, но обнажающий тени пространства, как подводного, так и воздушного, как городского, так и природного, как сущего, так и былого:
лунный лунный свет бездонный в нем отражены
отблески чужого дома свет в руках жены...
– У Грумезы много внимания уделено бытовым деталям, но появление природных и звериных мотивов часто знаменует наступление беды, тревоги (травяная тюрьма, рыбьи сны – тревожные). Сад – что-то переходное. «У райского сада есть забор и края / в нем есть комары, а значит, есть зло…» – перед нами переосмысление библейского сюжета современным и неопытным человеком. Рай для автора – некие покой и защита, которые нарушают приходящие извне помехи. Рай неидеален; это Эдем на грани грехопадения, вину за которое Грумеза перекладывает с искусителя на человека:
не предложила змея от яблока откусить собирай их сама, собирай их сам...
Так Павел в послании к римлянам утверждал, что грех вошел в мир через Адама, который не был обманут змеем и осознанно выбрал согрешить, послушав жену, а не Бога. Только у Грумезы молчат и змей, и Бог – она представляет первых людей наивными и любопытными детьми, покинутыми и предоставленными самим себе. А комариное и змеиное зло в этот раз не настигло.
Может, отсюда и нередко встречающиеся в поэзии образы детей, что автор чувствует себя так же – как ребенок, выросший в городской среде и боящийся незнакомого, величественного леса?
– Действительно, детское миропонимание составляет суть лирики Грумезы:
я выхожу из дома затемно туман накрыл киоск "морожено…"
Но это детское миропонимание трагично. Возьмем хотя бы символическую элегию о стрекозе, где героиня чувствует вечность в отражениях – глаз мертвой стрекозы и окна́. Зазеркаленность мгновения: «Свет дрожит и тревожит / Рассыпается в крылышках», – пространство осколочное, роевое. Мы это видим и в бытовых миниатюрах, где скромное «личное» параллельно скромному миру вокруг: дети с ашками, дворник, «муравьиный Харон» и «брошенный», злой аниматор-героиня; пекинес, старик Кулибин, пьяный мужик, тир, комары, мат и пылкая любовь. «Дрожит микромир нечеткий», но вспоминаемый героиней поразительно четко, словно «увеличенный линзой».
Неприютную вселенную создает автор. Такая позиция может казаться инфантильной, но не есть ли сама поэзия – детский, невинный взгляд на многообразие мира?
Многие тексты Грумезы можно озаглавить строчкой из эмигрантского хита Е. Гырдымовой[1]: «Это было в России». И вообще творчество Грумезы перекликается с песнями этой исполнительницы: оно тоже достаточно песенно. Героиня слушает мир вокруг и примеряет его на себя. Отсюда и имитация потока сознания, лишенного пунктуации. Лирика Грумезы именно что необработанная, рождающаяся практически в нашем присутствии…
– Согласна, песенные мотивы присутствуют. Я, в свою очередь, сравню поэзию Грумезы с творчеством З. Ященко, певицы и поэтессы, которая тем же наивным взглядом подмечает мелкие бытовые детали. Обе поэтессы описывают повседневность (Ященко романтизирует, Грумеза демонстрирует ее непривлекательность), у обеих образы природы соотносятся с душевным состоянием лирических героев. У Грумезы «падают с веток синицы, / ты их держишь, как собственный страх», у Ященко «бьется сердце – Синяя птица, / Оно не хочет вот так томиться». У Грумезы «стучится рыба подо льдом и плачет я тону / и горестным беззвучным ртом вменяет мне в вину», у Ященко «стаи рыб заплывают в окно и, не понимая, что происходит, / Бьются о зеркало, с ужасом глядя на нас…»
Рыбы бьются о лед, о зеркало, один герой тонет, другой застрял в бесконечном «дне сурка» – движение есть, а выхода нет.
У Грумезы сильнее выражен акцент на «здесь и сейчас», на фиксации мимолетных, иногда абсурдных или неловких моментов городской и загородной жизни. Ященко часто выводит личные переживания на метафизический уровень, ищет в бытовых деталях отголоски вечных тем – одиночества, поиска смысла жизни, связи между людьми. Для Ященко повседневные сцены – переход к более глубоким размышлениям. Она варит вишневое варенье, тоскует по близкому человеку и одновременно с этим думает о нестабильной политической ситуации в стране, тогда как Грумеза предлагает нам прочитать о подслушанной и подсмотренной чужой жизни; она выступает репортером, имеющим собственный голос и манеру говорить, но лишенным собственных новостей и мыслей. Не имея однозначной позиции о происходящем и/или написанном, Грумеза оставляет все на произвол судьбы и дальнейшие интерпретации читателей. Однако пусть даже рамки поэзии безграничны, – когда читатель, ознакомившийся с необработанным стихом, вкладывает в него больше, чем сам автор, не обесценивает ли это поэта и его дар?
– «Каждый вечер звуки сверху кто их разберет / Не пойму сосед соседку любит или бьет…»
Самое начало цикла вполне ясно очерчивает понятие любви в поэтическом мире Грумезы: она неотличима от насилия, они питают друг друга. Равнодушие близких и скрытая внутренняя боль рождают большой потенциал для саморазрушения, который глубоко заморожен («боль – это тело отдельное тело»). Ее холод априори агонический – это анабиоз, «жизнь ради смерти»; любое потепление приведет к тому, что Снегурочка растает. И тогда…
Ей не нужны ни слоги ни слова и даже "да" ей больше не знакомо
Чтобы не исчезнуть, героиня пребывает в вечной мерзлоте:
она молчит и только иногда
"ты любишь?" – спросит вдруг. – "ну да же, да?" –
и снова гаснет, словно со стыда,
и греет слабо.
"совсем уже зима. ну да же, да?"
одна и та же каждый год зима,
одна и та же женщина – жена.
её в своей руке с тоски и злости
как снег, снежок сжимать и разжимать,
ей лучшего и худшего желать –
и может даже до сих пор желать –
да не елозь ты…
И самый большой протест для нее – это «всполохи горячих слез», а естественное состояние – наблюдение и называние. Тогда становится «не страшно даже как-то жалко». Вполне по-шопенгауэровски: если смотреть на мир, который «застревает в прозрачной занавеске», из аквариума, то он будет вызывать не страх, а сочувствие. Это совсем не сытая, старая добрая обломовщина («не подходите, не подходите: вы с холода» Ильи Ильича), так как формулировка иная: не подходите! я – холод.
Он и друг, и враг одновременно. Роковая стихия. Она может и убить, и помиловать, а может сыграть жестокую шутку – андерсонский сюжет. Снежная королева – «то женщина то вьюга» – уводит любимого. Этот уход осмысляется через образы мистической бури, языческой богини, унесшей милого друга под лед. Это и символ судьбы, и веяние смерти.
Лирическая героиня скупо плачет, как некогда Ярославна («О река! Отдай мне друга, / На волнах его лелей, / Чтобы грустная подруга / обняла его скорей…»), но не молит отдать: даже не надеется. Лишь спросит: «Как тебе не холодно, родной?»
По-настоящему живым образом в цикле является образ рыбы. И об лед бьется не столько рыба, сколько сама героиня. В холоде и тьме жить невозможно: задыхаешься, тонешь. Рыба – тоже человек. Каждый из нас по-своему рыба! Никаких путей назад быть не может («и я уйти хочу но где / обратная тропа?»).
Фразой «а дальше ничего не происходит» исчерпывается все внутреннее мироощущение героини…
– Очень сомнительное сравнение безжизненных стихов Грумезы с великим «Плачем Ярославны». «Скупо плачет, как некогда Ярославна» – где же тут аналогия, если Ярославна в своих словах и горяча, и отчаянна, а скупость – только в Грумезе? Ее псевдонародность как-то неловка и странна, а разыгравшаяся драма нарочита: разлучились два безвольных героя. Как любовницы уводят мужей от жен, так здесь не то женщина-вьюга, не то затаившаяся в ней народная русалка завлекла «друга на глубину». Здесь не возникает напряжения, всё проходит быстро и как данность. В наш безэмоциональный век и поэзия безэмоциональна и безвольна.
Подобное стоит сравнивать с подобным. Так, мы не можем к живописи Серебряковой приравнять Рафаэля лишь за счет схожести мотивов теплого материнства, но рассматривать ее вместе с картинами Дейнеки можем вполне. Они, выходцы одной эпохи, близки друг другу по духу. Так, по взглядам Грумезе близка, кроме той же неискушенной Ященко, скажем, К. Спиридонова:
вот и усыновляю подслушанные у других образы вот и удочеряю подсмотренные в книжках рифмы ращу их, пестую покупаю красивые блокноты и ручки с блестками а они все чаще таращатся чужими космическими зрачками
Абсолютно грумезин мотив: любовь какая-то чужеродная, невесть к чему приводящая, а стихи – «подслушанные и подсмотренные». Лирическая героиня Спиридоновой (вероятно, она сама) ждет любви от чужих строк, переложенных на собственные; не прикладывая усилий, хочет заслужить уважение и «ответные чувства». Конечно, их нет. Как любовь неотделима от насилия (сказано выше), так усилия от их отсутствия – тоже.
если весь мир совок если весь мир театр дети от мира сего дети вообще котята
Как можно эту грумезину строку назвать поэтической? Здесь нет ни четко выраженной мысли, ни посыла, ни обработки. Ничего. Поэзия, как и любой другой вид искусства, должна что-то оставлять после себя в человеке. Но что можно вынести из стихов Грумезы, кроме видов на общие психологические травмы? Как отличить ее от сотен других таких же Грумез и Спиридоновых?
Перечитав ее подборку несколько раз, я не почувствовала ничего, кроме недоумения: это – поэзия?
– Это поэзия. Но скромная, скупая, жертвенная, тихая, словно боящаяся озвучить сама себя. Вся подборка мне видится словно сквозь мутное стекло: и рад бы вглядеться, но не можешь, а посмотреть есть на что! Образы глухо повисают в воздухе, потому как лишены внутренней энергии и опоры. В лирике Грумеза искренна с нами, но эта искренность, увы, не раскрывает весь ее потенциал.
[1] Признана Минюстом РФ иноагентом.