№3, 2015/Сравнительная поэтика

Юлий Цезарь в подвале: Бабель и Шекспир

В рассказе «В подвале», опубликованном в журнале «Новый мир» в 1931 году, Исаак Бабель возвращается к теме, занимавшей важное место в его «Конармии» и в других его рассказах 1920-х годов, — взаимосвязи искусства и жизни. Многие исследователи творчества Бабеля обращались к этой проблеме.

Так, Виктор Эрлих, опираясь на ранний рассказ Бабеля «Линия и цвет» (1923), утверждает, что цвет воплощает красоту и свободу искусства, в то время как линия означает принципы, согласно которым искусство представляет собой путь к спасению1. Михаил Ямпольский предлагает рассматривать перевод как метафору бабелевского метода посредничества между двумя полюсами2; Элиф Батуман в статье о произведении Бабеля как форме двойной бухгалтерии предполагает, что Бабель в своей прозе устраивает конкурс между imitatio, то есть взаимодействием литературных моделей, и мимезисом, зеркальным отражением жизни3.

Бабель вводит вопрос о соответствии между литературой и жизнью в первых предложениях рассказа: «Я был лживый мальчик. Это происходило от чтения». Отношение рассказчика к реальности обусловлено воздействием литературы. Мальчик неисправимо приукрашивает действительность. Блестящее воображение стоит ему плохих оценок от учителей, вероятно, колеблющихся между наказанием мальчика за вранье и наградой за творческую деятельность, но восхищает одного школьного товарища, некого Марка Боргмана, также, как и рассказчик, поклонника Спинозы. Боргман, сын директора банка, в отличие от молодого Бабеля, богат, но беден литературным талантом. Примечательно, что рассказчик описывает боргмановскую версию биографии Спинозы как «ученое бормотание», добавляя, что «в словах Боргмана не было поэзии».

В противоположность Боргману, рассказчика не смущают анахронизмы: «Воображение мое усиливало драматические сцены, переиначивало концы, таинственнее завязывало начала <…> Сюда же я припутал Рубенса. Мне казалось, что Рубенс стоял у изголовья Спинозы и снимал маску с мертвеца».

Этот мотив художественного творчества, связанный со смертью человека, вернется в рассказ позднее, когда юный герой будет декламировать монолог Марка Антония из трагедии Шекспира «Юлий Цезарь», который тот произносит над трупом Цезаря. И в более абстрактном плане — когда, после своей собственной неудачной попытки утопиться в кадке с водой, он видит «мир слез», который «был так огромен и прекрасен, что все, кроме слез, ушло из <…> глаз»4.

Начало рассказа, таким образом, вводит те темы, которые будут важны для повествования в целом: склонность к лживости, то есть к приукрашиванию реальных событий; метафорическое предпочтение поэзии, то есть искусства, прозе, то есть реальности (метафорическое, потому что Бабель сам пишет прозу); творческое использование анахронизма или, по словам рассказчика, его «особенность перевирать все вещи в мире». Именно эта особенность привлекает «трезвого и сдержанного» Боргмана в новом друге.

Дружба между двумя мальчиками развивается, и маленький Бабель идет в гости к Боргманам, где он знакомится с папой Марка, старым англофилом, который читает газету «Manchester Guardian», собирается переселить семью в Лондон и избегает говорить по-русски, предпочитая объясняться «на грубоватом обрывистом языке ливерпульских капитанов». Чтобы «отплатить за непрерывное <…> великолепие» настоящей и будущей жизни Боргманов, маленький герой рассказывает небылицы о чудных приключениях своих родственников — опять-таки мотивы фальсифицированной биографии и поэтические приукрашивания выходят на первый план — и приглашает Марка к себе на следующей неделе. Но с приближением рокового дня рассказчик должен подготовиться к тому, что «назавтра должен был прийти в гости маленький Боргман. Ничего из того, что я рассказал ему, — не существовало»5. Поэтому он делает все, чтобы на время визита спрятать смущающих его родственников, но огорчение из-за их раннего возвращения доводит рассказчика до вышеназванной попытки самоубийства.

В кульминационный момент злополучного чаепития — и всего рассказа — рассказчик становится в позу и начинает «декламировать строфы, больше которых <…> ничего не любил в жизни». Любимые стихи становятся для него своего рода убежищем — он продолжает декламировать в тот момент, когда его пьяный дядя бьет тетю, а дедушка безумно пилит на скрипке. Эти строфы принадлежат речи Марка Антония на похоронах Цезаря из пьесы Шекспира — вполне подходящий текст для мальчика, озабоченного вымышленными версиями истории и способностью поэзии усовершенствовать реальность. Эрлих отмечает, что в контексте шекспировской пьесы знаменитая речь Антония является шедевром манипулятивной риторики. Но, продолжает исследователь, для любителя поэзии, очарованного сплошным благозвучием бессмертных стихов Шекспира, эти стихи непременно обретут существование сами по себе, выходя за пределы условных притязаний спорящих сторон и затмевая реальность. Это действительно очень по вкусу нашему рассказчику. Есть только одна проблема — «сплошного благозвучия» бессмертных стихов Шекспира нельзя найти в тексте Бабеля:

  1. Erlich V. Color and Line: The Art of Isaac Babel // Erlich V. Modernism and Revolution: Russian Literature in Transition. Cambridge, Mass.: Harvard U. P., 1987. []
  2. Ямпольский М. Б. Творчество и перевод, I: Мессиада // Жолковский А. К., Ямпольский М. Б. Бабель/Babel. М.: Carte blanche, 1994. []
  3. Batuman Е. Pan Pisar: Clerkship in Babel’s First-Person Narration // The Enigma of Isaac Babel: Biography, History, Context / Ed. by G. Freidin. Stanford: Stanford U. P., 2009.[]
  4. Ямпольский замечает, что «мотив смерти в новелле ведется с начала и до конца» (Ямпольский М. Б. Указ. соч. С. 204). Я полагаю, что мотив смерти неразрывно связан с мотивом художественного творчества или перевода жизни в искусство.[]
  5. Рассказчик добавляет: «Существовало другое, много удивительнее, чем то, что я придумал, но двенадцати лет отроду я совсем еще не знал, как мне быть с правдой в этом мире». Это значительно, потому что «правда», которую он собирается обнаружить, должна быть лучше, чем версия, которую он придумал в двенадцать лет.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2015

Цитировать

Стэнтон, Р.Д. Юлий Цезарь в подвале: Бабель и Шекспир / Р.Д. Стэнтон // Вопросы литературы. - 2015 - №3. - C. 252-261
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке