Ю. Штридтер. Плутовской роман в России: к истории русского романа до Гоголя

Ю. Ш т р и д т е р. Плутовской роман в России: к истории русского романа до Гоголя / Перевод с нем. В. Брун-Цехового, Д. Бордюгова. М.: АИРО-XXI; СПб.: Алетейя, 2015. 416 с.

Юрий Штридтер — историк, литературовед, славист, участник международного научного проекта «Поэтика и герменевтика». В 1960-х Ю. Штридтер — одна из самых заметных фигур в славистике, профессор Свободного университета в Берлине, известный в первую очередь работами о русском формализме. После первой его книги «Мгновения. Из сталинской Советской России в «Великогерманский рейх» Гитлера», изданной в России лишь в 2012 году, наконец вышла собственно литературоведческая работа ученого — исследование о русском плутовском романе. К моменту ее выхода в 1960 году тема эта в России оставалась, по сути, совсем не изученной.

Парадоксально, но, несмотря на более чем 50-летний перерыв между созданием и переводом этой книги, ее и сейчас нельзя назвать неактуальной или устаревшей. Написанная — и переведенная — ясным и живым научным языком, она оказывается единственным исследованием, изучающим проблему жанровых истоков русской пикарески, — и охватывает нишу, уже заполненную в зарубежном литературоведении работами Р. Альтера («Rogue’s Progress: Studies in the Picaresque Novel», 1964), М. Шмидта («The Novel: A Biography», 2014), А. Вальбуэна Прата («La novela picaresca espa…ola», 1956), Р. Леблана («The Russianization of Gil Blas: A Study in Literary Appropriation», Columbus, 1986) и др.

К сожалению, отечественные авторы начали писать о русской пикареске в контексте европейской не так давно. Из исследователей этого ряда необходимо упомянуть К. Бондаря («К сатирическим истокам русской пикарески («Повесть о Фроле Скобееве»)») и Ю. Бернову («Трансформация жанра плутовского романа: Опыт компаративного анализа»). С учетом немногочисленности исследований подобного рода работа Ю. Штридтера не теряет своей новизны и заполняет многие расширившиеся в последнее время пробелы.

Автор обозначает две основные задачи: анализ русских переводов и подражаний западноевропейским плутовским романам и определение степени влияния западного жанра на традицию русской повествовательной прозы. В число источников жанра входят «главные представители испанской «novela picaresca», творчество Лесажа как возобновление этой литературной формы, а также произведения позднего периода английской «роджерской литературы»» (с. 15). Из русских текстов — «Пересмешник» М. Чулкова, «История московского мошенника и сыщика Ваньки Каина», «Российский Жилблаз» В. Нарежного и «Иван Выжигин» Ф. Булгарина, то есть все те тексты, которые относят к русскому плутовскому роману, и, соответственно, анализ их источников, сюжета, образа главного героя и типа повествования. Выбор текстов Ю. Штридтер обосновывает их известностью у читателя, количеством переизданий — и, как следствие, их основополагающей ролью для дальнейшего развития русского плутовского романа и в целом жанра романа в России.

После недолгого разговора о жанре плутовского романа, его истоках и главных представителях — «Ласарильо с Тормеса» и «Гусман де Альфараче», «Хромой бес» Лесажа и др. — исследователь переходит к началу исследуемого им периода в России — к моменту появления первых печатных романов во второй половине ХVIII столетия. К этому времени относится появление «испанских историй» — героически-галантных приключенческих романов сравнительно небольшого объема. Автором большинства из них была Мадлен Анжелик Пуассон де Гомес (издания 1764-1766 годов). Популярность ее произведений превзошла даже «Жиль Бласа» и «Хромого беса» Лесажа (1754 год и 1763 год соответственно) — восемь публикаций против четырех. К слову, и четыре издания для той эпохи — необычайно много, это знак огромного читательского интереса. Любовь русских к Лесажу продолжится и в следующем веке. Плутовские романы «Бакалавр», «Эстебанильо» и «Гусман» будут опубликованы под авторством Лесажа, хотя в действительности эти тексты — переработки старых испанских романов. По мнению Ю. Штридтера, на русской почве пикарескный тип сюжета с самого начала становится центральным и оттесняет даже галантно-рыцарские гистории.

Ю. Штридтер касается и первой, по мнению многих литературоведов (к числу которых относится, в частности, и А. Веселовский), русской плутовской повести — «Повести о Фроле Скобееве». Однако, как считает автор, помимо традиционных для жанра пикарески элементов переодевания и достижения желаемого путем уловок и нечестных хитростей, наличия бытовых деталей и общего сатирического тона, эта повесть лишена ряда основных черт жанра. Среди них — кумулятивное построение сюжета, мотив дороги и странствий, поиск средств к существованию и переходы на новую ступень материального благосостояния. В сущности, по мнению исследователя, «Повесть о Фроле Скобееве» истинным плутовским романом не является, хотя и стала точкой опоры для последующих русских образцов пикарески — «Пригожей поварихи» М. Чулкова, «Истории московского мошенника и сыщика Ваньки Каина» и др.

К несомненным источникам русского плутовского романа Ю. Штридтер относит сборники фацеций, которые приходили в Россию, как правило, из Польши (например, «Уленшпигель», первое издание которого под названием «Совестдрал» вышло в 1781 году), и сатирические повести («Повесть о Ерше Ершовиче» была широко известна русскому читателю уже в XVII веке).

Несмотря на полноту перечисленных источников, автор, к сожалению, не дает объяснений, почему тот или иной сюжет пришел в Россию и что именно в нем привлекало русских читателей. В случае фацеций и их сборников Ю. Штридтер считает основополагающим их юмор и сатирические описания нравов и быта, которые нравились русской публике и развлекали ее. Однако в случае с «Уленшпигелем» следует учесть, что любовь к этому роману могла быть вызвана не только юмором и сатирой, но и свободомыслием главного героя. Образ Уленшпигеля в сюжетах XV-XVI веков («Занимательное сочинение о плуте Тиле, родившемся в земле Брауншвейг, о том, как сложилась жизнь его», приписываемое Герману Боте, 1510-1511 годы) несет в себе очевидный протест против строгих религиозных и патриархальных догм. Можно предположить, что в век «обмирщения» это особенно импонировало русской публике и коррелировало с общими культурными процессами того времени.

При анализе текстов Ю. Штридтер придерживается устойчивой схемы: биография писателя, возможный круг источников, довольно подробный пересказ романа; сравнение элементов его структуры и уровней организации текста с классическими образцами жанра пикарески — испанскими романами и романами Лесажа. Тем самым при подведении итогов о том, в какой мере тот или иной русский текст является плутовским романом, автор руководствуется его сравнением с западноевропейскими примерами и отталкивается от их структуры. При отсутствии какого-либо из звеньев доля плутовского начала в романе уменьшается.

Возможно, конструктивнее было бы сопоставить все анализируемые повести и романы для выведения общей структуры и общих характерных черт русского варианта плутовского романа. В этом случае можно было бы сделать выводы не только о схожести или несхожести русских плутовских романов с западноевропейскими, но также вывести примерную схему русского плутовского романа. То есть, иначе говоря, следовало бы не только оценивать, в какой мере писателю удалось «переложить традиционную литературную форму плутовского романа в специфически русский контекст» (с. 167), но и проанализировать проблему также с противоположной стороны: как влияет специфически русский контекст на традиционную литературную форму пикарески и какие специфические приемы он вырабатывает. Тем более что такой метод анализа все же появляется в некоторых главах: при анализе «Истории московского мошенника и сыщика Ваньки Каина», при сравнении разных редакций и исследовании «Ивана Выжигина» и «Российского Жилблаза».

Вся книга, по сути, подводит читателей к одной ключевой мысли: выбор жизнеописания плута в качестве основы для романа стал ответом на изменившееся восприятие окружающего мира «с точки зрения обделенного и стремящегося вверх по социальной лестнице» (с. 219). Это «соответствовало их (читателей. — А. К.) собственной среде, которая становилась объектом описания и была им знакома» (там же).

По мере продвижения от более ранних произведений к более поздним нарастает «интенсивность русификации» — от языка и стиля до картины российских реалий.

В последние десятилетия XVIII столетия распространение плутовского романа в России по политическим причинам прекращается. Цензура препятствует проявлениям сатиры любого рода. Примерно в это же время приходит новый тип романа — «сентиментальный» или «чувствительный», обязанный своим появлением переводам Филдинга, Стерна, Ричардсона и др. Душевные поиски заменяют плутовские хитрости, криминальная среда и низшие социальные слои уступают место семейной мещанской атмосфере. Форма повествования от первого лица сохраняется, но несет теперь другие функции — она «становится идеальной возможностью непосредственного высказывания своего Я, исповеди души чувствующего <…> индивидуума» (с. 226).

Плутовские сюжеты уже не удовлетворяют зависимую от новых тенденций публику и переходят в рассказы в народном стиле, на манер шванков (как, например, «Русские Сказки» В. Левшина, 1780-1783 годы).

Лишь спустя несколько десятилетий — в 1814 году — со сменой политической обстановки выходит новый русский плутовской роман. «Российский Жилблаз» Нарежного сочетает в себе все прошлые формы — от традиционной схемы пикарески до «сентиментального» романа, — равно как и следующий роман 1829 года «Иван Выжигин» Булгарина, в основе которого лежит плутовская схема Лесажа, сочетающая в себе моральные наставления, сатиру и развлечения.

Одно из важнейших замечаний, которое Ю. Штридтер обоснованно не устает повторять на протяжении всего исследования, — плутовской роман служит первопроходцем для всей русской романной литературы в принципе. Это один из первых типов сюжета, который воплощается именно в романной форме и элементы которого повторяются и дальше — в частности, в странствиях Чичикова в «Мертвых душах» Н. Гоголя.

Александра КОЗЛОВА