№5, 1994/Теория литературы

Вокруг «Вех» (Полемика 1909 – 1910 годов).. Составление и подготовка текста В. Сапова. Продолжение

Д. ЛЕВИН1

МОЛЬЕРОВСКИЕ ВРАЧИ

 

I

Передо мною лежит новый московский сборник «Вехи». Это сборник статей о русской интеллигенции, как гласит подзаголовок, точнее, об окаянстве русской интеллигенции; вехами названы статьи потому, что у них всех одна общая претензия – указать путь интеллигенции, путь в религиозном смысле, путь жизни, путь спасения. «Я есмь путь»… 2Это не столько сборник статей, сколько собрание проповедей, со всеми достоинствами и недостатками, присущими этому роду, СЛОЕОМ, проповеди как проповеди: усыпляют не хуже других. Потому что и лучшие образцы этого жанра обладают неотъемлемым свойством навевать скуку.

Тэн3 передает впечатление, испытанное им от прочтения 200 страниц массильоновского шедевра «La petit carême» 4:ему показалось, что он выпил двести стаканов тепловатой и чистой воды.

В «Вехах» страниц несколько больше – 209, но вкус их приблизительно тот же, несмотря на примесь патоки и уксусу, религиозной метафизики, а также и всякой иной полемики. Авторы сборника составляют видную и почтенную литературную группу, им нельзя отказать ни в уме, ни в знаниях, ни в таланте, а благих намерений хоть отбавляй; но дело не в них, а в самом жанре, который они избрали, тяжесть которого они возложили на себя, как добровольное «послушание». Наставнический тон, тон сплошного, непрекращающегося обличения и увещания – делает музыку проповеднического жанра, – и попробуйте устоять против ее усыпляющей силы…

Единство сборника и покоится главным образом на его монотонности. В этой однообразной музыке оплошного обличения и увещания тонет разноголосица музыкантов. Если читатель возьмет на себя «послушание», подобное «послушанию» авторов, хотя далеко не равносильное, и вслушается в отдельные партии, то его поразит разноголосица во многих пунктах, и не наименее важных. Разноголосица касается и объектов обличения, и самых оснований обличительных приговоров. Разумеется, все проповеди обращены к интеллигенции, против интеллигенции, против ее безбожия, ее вольтерианства и «руссоизма» (выражение одного из авторов сборника). C’est la faut à Voltaire, c’est la faut à Rousseau5 – это можно считать общим припевом всех статей или проповедей сборника. Как козел отпущения, интеллигенция нагружается всеми грехами новейшего религиозно-философского требника и – как козел отпущения – посылается в пустыню. От интеллигенции требуют, чтобы она отреклась от себя, от своих привязанностей, от своей жизни и истории – что же это, как не отправление в пустыню? Интеллигенция объявляется оторванной от государства, от народа, даже от общества, и на нее возлагается ответственность за грехи государства, народа и общества. Эта обвинительная неразборчивость преследует прекрасную цель – пробудить в интеллигенции чувство греха, страх вечной гибели и жажду покаяния и спасения, – но неразборчивость остается неразборчивостью, и противоречия остаются противоречиями.

 

II

Сборник открывается статьей Н. А. Бердяева: «Философская истина и интеллигентская правда». Тон этой проповеди крайне суровый. Бердяев говорит даже не об интеллигенции, а об «интеллигентщине», и об ее отношении к философии. Интеллигентская правда оказывается не только правдой перед лицом философской истины, но само отношение ее к философии – отношение аскетического отречения. Интеллигенция или вовсе не принимает философии, или, принимая, искажает ее в угоду своей правде, в интересах своей правды. «У нас было, – говорит Н. А. Бердяев, – не только мало философских знаний, – это беда исправимая, – у нас господствовал такой душевный уклад и такой способ оценки всего, что подлинная философия должна была остаться закрытой и непонятной, а философское творчество должно было представляться явлением мира иного и таинственного». «Объясняется это не дефектамиинтеллекта, а направлениемволи(подчеркнуто мною), которая создала традиционную, упорную интеллигентскую среду, принявшую в свою плоть и кровь народническое миросозерцание и утилитарную оценку, не исчезнувшую по сию пору».

Эта тема варьируется Н. А. Бердяевым на разные и даже одинаковые лады. «Русская история создала интеллигенцию с таким душевным укладом, которому противен был объективизм и универсализм, при котором не могло быть настоящей любви к объективной, вселенской истине и ценности». «Это роковое свойство русской интеллигенции, выработанное ее печальной историей, привело к тому, что в сознании русской интеллигенции европейские философские учения воспринимались в искаженном виде, приспособлялись к специфически-интеллигентским интересам, а значительнейшие явления философской мысли совсем игнорировались». Так искажены были и научный позитивизм, и экономический материализм, и эмпириокритицизм, и неокантианство, и ницшеанство.

Рабство интеллекта и господство воли – это и есть, по Н. А. Бердяеву, основной, капитальный, поистине первородный грех нашей интеллигенции. Сообразно с таким диагнозом Н. А. Бердяев прописывает и лекарство. «Сейчас мы духовно нуждаемся в признании самоценности истины, в смирении перед истиной и готовности на отречение во имя ее. Это внесло бы освежающую струю в наше культурное творчество». Это «сейчас» звучит почти трогательно по своей скромности, по своему смирению перед объективной истиной… истории интеллигентских переживаний. Ибо кто следил за литературной деятельностью Н. А. Бердяева, тот знает, с какой полнотой и быстротой он прошел все последовательные фазы интеллигентской мысли, – в своем писательском онтогенезисе он воспроизвел филогенезис интеллигенции, как утробный младенец, который повторяет фазы развития, пройденные целым видом. И, умудренный этой прошлой историей, он теперь осторожно говорит: торопитесь пользоваться лекарством, пока оно излечивает. Быть может, завтра оно перестанет излечивать и будет объявлено ядом.

 

III

Почти рядом со статьей Н. А. Бердяева напечатана в сборнике статья М. О. Гершензона «Творческое самосознание». Г. Гершензон тоже старается заглянуть в самый корень и открыть основной порок интеллигентской души; разумеется, он также находит раздвоение интеллекта и воли. Но диагноз его прямо противоположный бердяевскому. «Мы калеки, – возвещает г. Гершензон, – калеки потому, что наша личность раздвоена, что мы утратили способность естественного развития, где сознание растет заодно с волей, что наше сознание, как паровоз, оторвавшийся от поезда, умчалось далеко и мчится впустую, оставив втуне нашу чувственно-волевую жизнь». По обвинительному акту Н. А. Бердяева, интеллигенция наша виновна в том, что она пренебрегла истиной, не принимала истины или, принимая, искажала и приспособляла ее к тем потребностям и интересам, в которых звучал властный голос воли; русская интеллигенция носит свое имя по недоразумению, и вся беда ее именно в том, что она не интеллигенция, что ее интеллект отдан в рабство воле. По г. Гершензону дело обстоит как раз наоборот. Интеллект русской интеллигенции слишком автономен, слишком независим от воли, вот в чем несчастье. Интеллигенция напичкана истинами через край. «Все мы, образованные, – утверждает г. Гершензон, – знаем так много Божественной истины, что одной тысячной доли той, которую мы знаем, было бы достаточно, чтобы сделать каждого из нас святым». Как и Н. А. Бердяев, г. Гершензон также ссылается на историю, создавшую «душевный уклад» русской интеллигенции, но – увы! – оба уклада никак не укладываются вместе. «Наша интеллигенция справедливо ведет свою родословную от петровской реформы. Как и народ, интеллигенция не может помянуть ее добром. Она, навязав верхнему слою общества огромное количество драгоценных, но чувственно еще слишком далеких идей, первая почти механически расколола в нем личность, оторвала сознание от воли, научила сознаниепраздному обжорству истиной. Она научила людей не стыдиться того, что жизнь темна и скудна правдой, когда в сознании уже накопленывеликие богатства истины, и, освободив сознание от вседневного контроля воли, она тем самым обрекла и самое сознание на чудовищные заблуждения» (курсив мой) 6. Красноречие г. Гершензона не иссякает и достигает высокого диапазона. «Сознание, оторванное от своего естественного дела, вело нездоровую, призрачную жизнь. Чем меньше оно тратило энергии на устроение личности, тем деятельнее оно наполняло себяистиной, всевозможными истинами, нужными и ненужными. Утратив чутье органических потребностей воли, оно не имело собственного русла. Не поразительно ли, что история нашей общественной мысли делится не на этапы внутреннего развития, а на периоды господства той или другой иноземной доктрины? Шеллингизм, гегелианство, сен-симонизм, фурьеризм, позитивизм, марксизм, ницшеанство, неокантианство, Мах, Авенариус, анархизм, – что ни этап, то иностранное имя». Мы уже видели тот же перечень измов у Н. А. Бердяева, – только здесь он является показателем совершенно другой, как раз противоположной болезни.

Но позвольте, господа! При всей торжественной серьезности темы и при всей торжественной скуке ее проповеднической обработки, это приближается почти к фарсу. Не напоминает ли это нам консилиум мольеровских врачей у постели больного? 7И как Н. А. Бердяев сошлись с г. Гершензоном под одной обложкой? Или между ними состоялось соглашение, как между мольеровскими врачами: уступи мне рвотное, и я тебе уступлю слабительное?

 

IV

За этот отзыв о «Вехах» на меня напал один из участников этого сборника и товарищ мой по газете – А. С. Изгоев## Заметка А. С. Изгоева «Еще о сборнике «Вехи» была опубликована в газете «Речь» 26 марта 1909 года. В ней Изгоев писал, что Левин «нашел «противоречие» в статьях г. Бердяева и г. Гершензона», но «в действительности такого противоречия не было. Гершензон и Бердяев, употребляя одинаковые термины, говорят о разных кругах явлений. <… >

  1. Давид АбрамовичЛевин – журналист. Род. в 1863 году, окончил Московский университет по юридическому факультету. Сперва печатая статьи преимущественно в юридических изданиях («Юридическая газета», «Право»), Левин с конца 90-х годов стал работать в общей прессе, а также в «Восходе», по переходе его от А. Ландау к новой редакции. Наибольшее участие принял в газете «Наша жизнь» (выходила с 1904 года в период освободительного движения), где поместил ряд передовых статей на злободневные политические темы; Левин состоял членом редакционного комитета и одно время заведовал редакцией «Нашей жизни». В 1906 году Левин работает в газете «Речь». Некоторое время Левин редактировал русско-еврейский орган «Свобода и равенство» (справка из «Еврейской энциклопедии», т. X, СПб., б/г, с. 110).[]
  2. Слова Иисуса Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь…» (Ин. 14, 6).[]
  3. ИпполитТэн(1828 – 1893) – французский философ, эстетик, историк и литературовед.[]
  4. Проповедь, посвященная «однодневному посту», знаменитого французского придворного проповедника Жана Батиста Массильона (1663 – 1743).[]
  5. В том вина Вольтера, в том вина Руссо (франц.) – слова из сатирической песни Беранже.[]
  6. В публикуемом материале все подчеркивания даны полужирным шрифтом. – Ред.[]
  7. Все «врачебные» реминисценции статьи навеяны комедиями Ж. -Б. Мольера «Летающий доктор», «Любовь-целительница», «Лекарь поневоле», «Господин де Пурсоньяк», «Мнимый больной», в которых он высмеивает схоластическую фразеологию современной ему медицины и врачей-шарлатанов.[]

Цитировать

Сапов, В. Вокруг «Вех» (Полемика 1909 – 1910 годов).. Составление и подготовка текста В. Сапова. Продолжение / В. Сапов // Вопросы литературы. - 1994 - №5. - C. 122-170
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке