№2, 2008/Теория литературы

Вненаходимость комментатора

Комментарий – это не просто один из основных жанров филологи-
ческого исследования. Это одна из непременных и важнейших состав-
ляющих любого филологического высказывания, если не любой ре-
флексии вообще. Вот почему характер этого высказывания, степень его
зависимости/свободы от своего объекта, его ценности (или самоценно-
сти?) служат предметом практически каждой работы, появляющейся в
рубриках «Методы и методики», «Теория после «теории»». Достаточно
напомнить о недавно напечатанной в нашем журнале статье немецкого
компаративиста Хенрика вируса «Перечитывая «Шибболет – для Па-
уля Целана» Жака Деррида» (2007, N 5) с поставленным там вопросом
об отношении смысла стихотворения к дате его написания, к необхо-
димости обозначения, установления этой хронологической пометы.
Комментарий должен быть точным – это аксиома, но в какой мере его
«точность» приближает к смысловой глубине текста, а в какой создает
иллюзию понимания?
Необходимость разговора о комментарии, о его типах и его качестве
в современной издательской практике, как нам кажется, назрела. Од-
нако подобное практическое обсуждение комментария немыслимо без
осознания возможностей и опасностей самого жанра, в особенности тех
возможностей И опасностей, которые открываются в свете современ-
ных теорий, победительно модных (или недавно еще казавшихся тако-
выми) в сфере гуманитарного знания и прежде всего филологии.
Именно такой общий взгляд на проблему комментария предлагает пуб-
ликуемая ниже работа К. Исупова. Мы рассчитываем на продолжение
этого разговора на страницах журнала.

Константин ИСУПОВ

ВНЕНАХОДИМОСТЬ КОММЕНТАТОРА

Ситуация, в которую ставит нас общение с текстом, отмечена нерав-
новеликими возможностями: текст всегда больше и богаче, чем все
примысленные к нему добавки. Комментаторство европейского типа
родилось из библейской герменевтики; иудейская книжность, древняя
словесность арабских стран, Византия или Старый Китай и не знают
другой «литературы», кроме репродуктивного в-(от-, при-)читывания
сакральных вещей «в почтительной согбенности над текстом»
(С. Авринцев). Задача, казалось бы, благородная: приохотить глаз к
адекватному прочтению и ввести текст в пространство образной и ка-
тегориальной внятности.
Но мы-то знаем, что текст под руками комментатора обречен на
утрату семантической невинности, как только «семенные эйдосы»
(блж. Августин) конъюнктурной герменевтики, с ее конфессиональ-
ными или лично-волевыми интенциями, осуществят трагическую по
своим последствиям перестройку смысловой архитектоники, а текст,
таковой беды не ведавший, становится генератором собственных двой-
ников, театром теней и провокативной мотивацией для ожесточенных
диспутов. Хотя неизвестно, где пролегает та опасная черта, за которой,
по праву прямого понимания, одна половинка фразы (например – «Воз-
люби ближнего своего…») эгоистически перечеркнута второй («как са-
мого себя»). Или, как всегда, «я чего-то не понимаю»?
На печатной странице Корана сура обрамлена двойным кольцом
комментаторского текста; подобным образом древние тексты Китая
свиток за свитком разворачивают «крылья» многослойного толковища,
отражающего философические пристрастия и полемику «ста школ»
(VI-III веков до н.э.).
Соблазн адекватности подвигает храбрецов на авторские коммента-
рии Нового Завета; один из них жители Петербурга обнаружили в
своих почтовых ящиках1 .
Исправляя положение и отстаивая чистоту богословского зрения
реформатского толка, протестантское издательство «Свет на Востоке»
срочно переиздает в 2001 году «Новую учебную Женевскую Библию».
Соответствующие заботы конфессиональной догматики отражены в брюссельских изданиях Библии.
Но вот за дело берется знаток, выполняющий прямой заказ от кол-
лег по Папскому Восточному институту и Римскому Руссикуму иезуи-
тов, – Вячеслав Иванов. В 1941 – 1946 годах он работает над коммен-
тарием к новозаветным книгам от Деяний Апостолов до Откровения
Иоанна Богослова. Вышел комментарий анонимно, использован позже
в брюссельских изданиях, но автор его сделал все, чтобы пригасить
ощущение какого-либо «авторства»: его «привлекала идея принесения
в жертву собственного голоса во имя обретения голоса церковного и
вселенского» 2 .
В исследовании А. Архипова даны картины поистине титанических
усилий мэтра символизма устранить следы комментаторской воли из
текста наивысшего сакрального авторитета. Сравнение примечания
Иванова к 1 Фесе. 5:8 и его источнику, Еф. 6:10 – 17, позволяет заме-
тить градацию усиления/ понижения комментаторской интонации: «В
примечании к ст. 16 («Всегда радуйтесь…») читаем: «Радость не в бла-
гополучии только, но и в страдании <…>». <…> Возникает проблема:
чем является «радость в страдании» – адаптацией концепции страда-
ния, которую можно скорее охарактеризовать как «католическую» (см.,
например, воззрения на страдания в францисканской традиции), или
проступившей в комментарии романтико-символистической поэти-
кой? Вместе с тем следующий сразу же за «радостью в страдании» пас-
саж: «радость о Боге и о бесценном даре жизни, Им ниспосланном <…>
мир, воцаряющийся в душе, и действие в ней Утешителя Духа Свя-
того», можно рассматривать как медитацию старого человека, способ-
ного на закате жизни оценить ее бесценность. Только зная, кто был ав-
тором примечания, можно за совершенно общей риторикой увидеть
личность пишущего и его экзистенциальные обстоятельства»3 .
Вот эта опасная грань: «экзистенциальные обстоятельства», сумми-
рующие личную долю комментатора на данный момент, капризы «духа
эпохи», стремление «стереть случайные черты», предчувствие «читателя-друга» (М. Пришвин), не лишенная гордыни заявка на приоритет в сочетании с утопией «объективного понимания» священных глаголов и смиренного следования Традиции – все
это и еще тысячи условий способны лишить изреченную мысль искон-
ного смыслового самостоянья и обратить ее как «героиню» коммента-
рия в источник трагической вины непонимания. «Мысль изреченная»
ни в чем не виновата, но когда рядом с ней встало противослово, она
лишается авторитета вовремя и адекватно предъявленной Истины – и
потому «есть ложь».
Подобное положение дел способно привести в отчаяние, и можно
по-человечески понять о. Павла Флоренского, когда, обставив свою ма-
гистерскую диссертацию многослойными цитатами из творений отцов
Церкви, он предложил под конец только одни цитаты и оставить; ав-
торское же – от лукавого.
В некотором смысле автор диссертации был прав: текст и коммен-
тарий соотнесены как судьба и проступок, как предопределение и сво-
бода воли или как икона и портрет. Грехопадение текста свершается в
порыве свободного комментаторского словоизъявления. Сама жизнь
комментаторствует. Христианство на уровне мировой исторической
событийности есть всего лишь онтологическое примечание в форме по-
ступков множества людей к делу и слову Христа. Стратегическое при-
сутствие Нового Завета выражено не только в тактике конфессиональ-
ного богословия, светской философско-религиозной мысли или в обра-
зах искусства, но и в активности поступающего сознания, в структурах
быта, в ментальных извивах ноосферы.

* * *
Академическая традиция комментаторства складывалась у нас как
прикладная забота текстологии. В фундаментальном труде акад. Д. Ли-
хачева «Текстология» (2-е изд. – Л.: Наука, 1983) ни в оглавлении, ни в
предметном указателе нет слова «Комментарий». В том же году в ав-
торском предисловии к лучшему на сегодняшний день комментарию к
«Евгению Онегину» Ю. Лотмана процитирована принципиальная
мысль С. Рейсера о служебной роли комментатора при тексте: «Ком-
ментарий – сателлит текста»4 .

Однако, по смыслу термина, сателлит – не только «спутник» и «стражник», накрепко привязанный к «объекту», но еще и его «сообщник» и доверительный конфидент. Комментарий Лотмана стремится к информационному объему «энциклопедии русской жизни», то есть к адекватности тексту. Универсалистское расширение горизонта комментаторского жанра в свете «будущего филологии» дает свои плоды; в качестве ближайшего примера назовем недавно вышедший в С. -Петербурге обширный комментарий к «Преступлению и наказанию»5. Здесь выдвинутый Лотманом принцип «концепционного» пояснения произведения продуцирует ощутимые результаты6. Комментаторские штудии нашего времени опираются не только на академическую традицию (когда мы имеем дело с художественным наследием), но все более – на открывшийся в неизмеримом объеме опыт так называемой «философской критики»7. Систематизация этого опыта в векторе «философы о писателях и мыслителях» предпринята в издательской научно-учебной серии «Русский путь», выходящей в стенах Русской христианской гуманитарной академии. Теперь уже почти пятьдесят томов этого собрания убеждают нас, что Серебряный век не просто «вербовал» в союзники классику века «золотого», но предъявил новые режимы понимания и даже, новые жанры комментирующего слова. Как человек, непосредственно причастный к томам «Русского пути», смею заверить, что они сыграли свою положительную роль в приобщении мирового научного сообщества к отечественному философско-критическому наследию. Издание это поставило перед комментаторами острейшую задачу: как комментировать текст, который сам является комментарием второго (если не третьего) порядка8? Как подать читателю насыщенное полемическими контекстами эссе (скажем, С. Франка) о «Легенде о Великом Инквизиторе» на фоне целой библиотеки старых и новых исследований и в свете того факта, что из Достоевского вышел европейский персонализм бердяевского извода, экспортированный затем во Францию (вопреки распространенному мнению об иной родине персонализма и экзистенциализма)? Или другая трудность: как прикажете работать с бахтиноведческими штудиями, когда градация присутствия/неприсутствия комментатора не столь очевидна, как в ареопагитской иерархии ангелов? Когда мыслители Серебряного века работают с художественными и философическими текстами предшественников, они учат относиться к ним не как к «объекту», а как к «реанимируемому» субъекту, в стремлении разговорить память текста и соотнести ритм его дыхания с событийным пульсом актуальной современности. Как имя концептуализует именуемое, а число структурирует бесформенное, как заглавие вещи есть не только имя ее, но и «фамилия содержания» (Б. Пастернак), так комментарий призван оплотнить текст семантикой «сочувственного понимания» (М. Пришвин). Комментатор не «переселяется» в тело текста (метемпсихоз), а будит его возможную память, смысловой припас для будущего (анамнезис). Некий старый художник создал портрет юноши, чтобы спустя века А. Блок «увидел на страницах древней книги свой портрет и загрустил» (дневниковая запись от 29 июля 1903 года). Активность комментатора (сплошь и рядом агрессивная) может быть хоть отчасти реабилитирована тем убеждением или той философской верой, что текст таит запас будущих семантических реинкарнаций, вплоть до предвосхищений почти мистического порядка: за полвека до «Василия Теркина» (1941 – 1945) А. Твардовского вышел роман П. Боборыкина «Василий Теркин» (1892); Х. Л. Борхес любил играть на подобных «рифмах в истории». И все же комментарий не должен быть псевдонимом самого текста; первый неизбежно деформирует второй, и лишь принципиальная незавершимость любого комментаторского усилия оставляет произведению или эссе шанс остаться тем, что они есть. Нам не хватает того благоговения, с которым богословы комментируют Священное Писание. Теологический комментарий функционально близок молитве Иисусовой. Комментарий ищет последнего смысла, молитва взыскует спасения. Комментатор выявляет глубинную память и «внутреннюю форму» реченного, его вечный (и даже предвечный) смысл и тем спасает текст для будущей жизни в культурном пакибытии (см. концепцию «богословия культуры» в уникальном эссе Г. Федотова «О Св. Духе в природе и культуре», 1932). «Умная молитва» Иисусова в непрерывности своей должна в идеале совпадать с ритмом дыхания; таков же и идеальный состав комментаторского пиетета – открыть в тексте возможности его голосового с нами сотрудничества. В природе комментария как типа научного дискурса есть нечто, роднящее его, с одной стороны, с разными формами словесной травестии (бурлеск, пародия9 и пр.), а с другой – с переводом (переложения, подражания и иные типы жанрово-стилистической мимикрии мы здесь оставим в стороне). Переложения горациева «Exegi monumentum», которым акад. М. Алексеев посвятил в свое время внушительный труд, были, конечно, чередой жанровых «аватар» и национальными редакциями прославленного стихотворения, концептуально переосмыслившими «тему поэта и поэзии» на родной почве. Создавая шестую «повесть Белкина», М. Зощенко опробовал новые возможности сказовой формы в виде ее «комментаторской» инициации. В этом смысле перевод и комментарий роднит привычка возврата к своему герменевтическому детству: мифографии и мифоведению. Оба изучают возможности извлечения новой информации из старого предания в условиях обращенного генезиса. Сходным образом богословская, философско-филологическая или эстетическая рефлексия над универсалиями, вроде «имя», «число», «дом», «путь» и иных этого ряда, неизбежно выглядит как припоминание и оглядка на предшествующий опыт. Общеизвестно, что «модерн» всякого рода – от «золотого» века императорского Рима, от Возрождения и барокко до романтизма, символизма и постмодерна – предъявляет себя в формах новой транскрипции мифа и фольклора. Идеологи «греческого Возрождения» (Ф. Зелинский, Н. Бахтин) и «александрийцы» (М. Кузмин, А. Блок) были для Серебряного Века не просто иллюстрацией действия «законов подражания» (по названию замечательной книги Габриэля Тарда – СПб., 1892) и не только разновидностью эстетски-культурнического пассеизма) Но явлением нового понимания прошлого, новой художественной гносеологии и историологии. Старина, данная нам в текстах, способна пояснить Настоящее – такова была «поза чтения» и новая комментирующая герменевтика. Недаром теперешние комментаторы ивановских трудов Над Эсхилом для уяснения позиции переводчика привлекают материалы не только из области его личного – антиковедения, эстетики и философии слова, но и сближают самих разделенных бездной времени писателей по тому признаку, что их «объединяло мышление крупными категориями»; «Вячеслав Иванов переводит не только Эсхила, но и ту диалогичность, которая получила особое развитие в Древней Греции»; он «так пропитался эллинской диалектической диалогичностью <…> что его перевод сам по себе своего рода «диалог» «отца трагедии» Эсхила со сроднившимся с ним переводчиком…»10. Есть основания полагать, что программы понимания художественного текста заложены в самом тексте на уровне фабульно-сюжетной организации событийного мира и события самого рассказывания на уровне композиционном (если мы имеем дело с нарративом). Есть тексты, в которых заявляет о себе Мекая иронически окрашенная аксиология, когда книга, по выражению Т. Манна, «обретает самосознание». Для контраста; во второй части «Эпилога» авторский голос, так настоятельно требовавший себе в «Войне и мире» персонального риторического оформления, окреп, сгустился и преобразовался в целый философский трактат, осветивший весь художественный массив романа мертвенным светом толстовского догматического слова. Меж серьезностью и пародией балансирует эстетическая фактура «Евгения Онегина» – роман стремится забыть, что он «всего лишь» текст, и стать самой жизнью живой, «романом жизни». Поэтика, в которой у Т. Манна подан архипелаг иронической ауторефлексии, его комментирующая повествование мысль, мало чем отлична от той, в какой оформлена философия мифа в тетралогии об Иосифе или типология мировоззрений в статье «Гете и Толстой» (1923). Однако на фоне иронических забав С. Лема (рецензия на несуществующий роман, рецензия на такого рода рецензию) и У. Эко (в его комических миниатюрах герой – издатель массового чтива – читает рецензии на Библию, «Божественную Комедию», «Дон Кихота») авторской растерянностью и смятением веет от тотальной холодной иронии прозы современного Постмодерна; писатели боятся быть серьезными и торопятся сказать читателю: «Что ты, дорогой, не волнуйся, я это все понарошку..,» В нигилистическом испуге автокомментарий сжигает текст. В свою очередь, – образцами религиозного самопознания стали гоголевские «Размышления о Божественной Литургии» и попытки буквалистского перевода Нового Завета Л. Толстым. Мы оставляем здесь в стороне вопрос о критериях объективности самооценок писателя, но одно несомненно: не художник учится у критика, а критик у художника. Комментатор – существо, фиксирующее последнюю точку понимания в условиях невозможности точки. Принципиальное non finito комментария делает его судьбу почти трагичной: он, как учебник или словарь, устаревает в момент выхода в свет. История автокомментариев и автометаописаний Подтверждает это ярче, чем все «примечания к…» вместе взятые. Авторские самооценки текстов либо сращены с последними бесповоротно, либо живут отдельно, старея с разной скоростью. Научный комментарий, призванный к собиранию и гармонизации смыслового тела текста, со временем готов выполнить роль деструктивную и превратиться в памятник неясного статуса и сомнительной ценности, как первый комментарий к «Божественной Комедии» Дж. Боккаччо. Зато Мандельштамов «Разговор о Данте» живет вдали от первоисточника яркой автономной жизнью. Чему может нас научить философская критика Серебряного века на фоне «кризиса Комментария», провозглашенного Р. Бартом сорок лет назад («Критика и истина», 1966)? Традиция позволяет нам по-прежнему: 1) Прояснять «темные места», цитатный план, аллюзии и имена; 2) строить фон восприятия текста его современниками на фоне дискуссий века; 3) пытаться предъявить читателю образ комментируемой вещи в свете сегодняшнего исторического дня.
На первом уровне выполняется рутинная работа библиографа и серьезно испытуется профессиональная ассоциативная память комментатора. Нет ничего мучительнее, чем ненайденная цитата; немым укором она годами стоит на экране внутреннего зрения. Интенсивность «темноты» неясных мест текста – категория историческая. Уже теперь надо пояснять современному читателю, что делили кочетковский «Октябрь» и «Новый мир» Твардовского. Второй уровень требует некоей категориальной матрицы, в рамках которой эпоха формулирует свои идеологические претензии и эстетические приоритеты. В стремлении объяснять не факты, а категории (богословские, философские, термины естественных наук, универсалии культуры и цивилизации в их актуальном наполнении) комментатор вынужден создавать нечто вроде глоссалия операциональных понятий, мифологем и теологем. Автор этих заметок напрямую включал порой в текст комментария томов серии «Русский путь» словарные статьи, заготовленные для разного рода энциклопедических изданий («мистерия», «одиночество», «число», «детскость», «маска», «шутовство», «хандра», «другой», «смерть»): культурфилософский контекст этих слов-сигналов не объяснен ни в одном современном словарном издании. Думается, позволительна в ряде случаев и работа с окказиональными или экспериментально испытуемыми терминами, присутствующими в тексте латентно. Из собственного опыта: за текстом «Дополнений к «Рабле»» «брезжит» представление М. Бахтина о «преступном состоянии мира» (термин придуман на гегелевский манер), а при чтении романов Достоевского читатель подвергается «фасцинативной агрессии» (так, молодой Герцен, встретившись с А. Хомяковым, говорил о его «удивительном даре логической фасцинации»)11.11
На втором и третьем уровнях комментарий эпизодически включает в себя элементы анализа художественного, эстетико-публицистического или научного текстов; соблюсти корректный баланс между «примечанием» и «аналитическим обобщением» почти никогда не удается, и здесь нас подстерегает опасность окончательно переключить внимание читателя от собственно комментируемого к комментарию. Из диалога между читателем и комментарием выпадает объект комментария; ситуация получается нелепая, обессмысливающая и само издание. На третьем уровне воля комментатора и связана, и развязана: грех концептуализации и капризы личных пристрастий являют себя во всей простодушной открытости, и чем ярче стилистическая одаренность комментатора, тем больше у текста шансов оказаться погребенным под грудой примысленных соображений и остаться ослепленным блеском комментирующей мысли. Таковы действительно блестящие комментарии К. Свасьяна к двухтомнику Ницше или к первому тому «Заката Европы», С. Аверинцева к М. Бахтину, А. Лосева к Платону. И все же «образ текста» необходим, когда мы адресуем свой комментарий не профессионалу (он в них и не нуждается; двухтомник «М. М. Бахтин: pro et contra» издан не для бахтинистов), а студенту, аспиранту, молодому ученому (особый аспект – иноязычному читателю). Здесь открывается возможность показать, как, скажем, суждения В. Розанова о «Легенде о Великом Инквизиторе» или Д. Мережковского о Гоголе сформировали до сих пор работающие комментаторские традиции, то есть раскрыть тот самый запас семантического будущего «Легенды» и «Мертвых душ», о котором не ведали ни авторы этих вещей, ни первые их читатели. Поставленные на фон актуального восприятия XX-XXI веков, классические тексты выявляют то качество, которое А. Блок определял как «вечную новость». При анализе ученой полемики (вокруг «вопроса о Тютчеве»; вокруг «Столпа и утверждения Истины», 1914; вокруг концепций М. Бахтина; по поводу протоколов заседаний «Вольфилы»12; вокруг Т. де Шардена на русской почве) в комментаторский «образ текста» по инидиативе «Новой критики» входит ответ на вопрос: «Какие новые возможности полемического дискурса демонстрируют нам публикуемые материалы?» Почему, например, свидания участников Религиозно-философских собраний в зале Географического Общества в Петербурге 1901 года, то есть встречи шляпы и скуфейки, рясы и сюртука, оказались диалогом глухих, как красноречиво свидетельствуют протоколы заседаний и мемуары? Временами вспыхивающий интерес к старинным опытам риторики – то к Раймонду Луллию, то к Екатерине Сиенской, то к блж. Августину, то к Б. Паскалю, то к Лютеру – спровоцированы любопытством не к личностям, но к той припасенной для будущего пробабилистике, что отвечает теперь новым языковым искушениям комментирующей мысли. «Еще четыре столетия назад Игнатий Лойола, основатель ордена, более всего способствовавшего развитию риторики, создал в «Духовных упражнениях» модель драматизированного дискурса, подчиненного иной власти, нежели власть силлогизмов или абстрактных понятий <…> Интеллект начинает приобщаться к новой логике, он вступает в необжитую область «внутреннего опыта»: одна и та же истина, объединяющая романическое, поэтическое и дискурсивное слово, пускается на поиски самой себя, ибо отныне она является истиной слова как такового. Когда говорит Жак Лакан, то он осуществляет тотальное вторжение образа в сферу речи – образа, вытесняющего традиционную абстрактность понятий, так что конкретный пример становится неотделим от иллюстрируемой им мысли, а само слово оказывается воплощенной истиной. На другом полюсе стоит книга Клода ЛевиСтросса «Сырое и вареное», которая также порывает с привычным представлением о «развитии» мысли и предлагает новую риторику, основанную на принципе варьирования, тем самым возлагая на форму такую ответственность, которая – в области гуманитарных наук – для нас весьма непривычна <…> в области дискурсивной речи происходит в настоящее время процесс трансформации, сближающий критика с писателем: мы вступаем в эпоху общего кризиса Комментария – кризиса, быть может, столь же значительного, как и тот, которым, приблизительно в той же области, был отмечен переход от средних веков к Возрождению»13. Чем закончился на наших глазах поиск истины в формах декларируемого Р. Бартом «слова как такового», мы слишком хорошо знаем хотя бы по нарциссически-паразитарной, основанной «на принципе варьирования» трактата Руссо «Грамматологии» Ж. Деррида (1967), которую, наверное, предчувствовал А. Крученых в «Декларации слова как такового» (1913). Комплекс сальерианского упрямства свойствен комментатору (в полной мере ваш покорный слуга относит этот грех к себе). С головой выдал свой сальеризм В. Брюсов в новелле «Моцарт» (1919)14, а П. Медведев – спорный автор статьи «Ученый сальеризм» (1925) – в книге «В лаборатории писателя» (1933). Здесь мы подходим к болезненному и «до конца» не решаемому вопросу: как комментатору, не теряя лица, устранить свой голосовой приоритет из текста комментария? Поэтику вненаходимости и эстетическое осуществление принципа трансцендентного присутствия автора в художественном тексте нам показал М. Бахтин. Но он учит еще и другому: самоустранению «я» исследователя в разнообразных формах бегства из текста, вплоть до молчания15.
М. Бахтин строит «вспять-тексты», доступные инверсивному чтению. Подобным образом В. Розанов советовал читать «Философические письма» П. Чаадаева – «с конца, как арабские манускрипты», а К. Свасьян – «Антихриста» Ф. Ницше; так созданы утопии-антиутопии А. Платонова, коль скоро, по его убеждению, «правда приходит в форме лжи». Апофатическая позиция обеспечивает автору возможность (порой охранительную и спасающую) осторожного высказывания; читатель волен понять текст «наоборот» при наличии иронически удержанного прямого высказывания16. Комментарий не должен играть собственной протеической семантикой, но он обязан, по корректному и деликатному уставу сократического симпосиона, подсказывать читателю альтернативные ходы мысли, вводить его в логику возможного инопонимания, как это делал во все времена «простак», «дурак», «юродивый» и «шут»-советчик. Речь идет не об уроках «негативного богословия», а о способе противодействия самомнению и гордыни комментатора, чтобы претензии на последнее приоритетное слово и поза ученого самозванства были исключены принципиальным и бесповоротным образом. Никому не заказано экспериментировать: нетрудно создать комментарий глазами ребенка, старика, женщины или идиота; можно пробабилистически вообразить, «что сказал бы о таком-то произведении тот-то и тот-то»; можно заняться своего рода «текстодицеей» и поразмышлять о соотношении Достоевского и достоевщины, Ницше и ницшеанства, Дарвина и дарвинизма, а можно изучить роковую для истории социального символизма роль таких «черных» текстов инструктивно-

18
го содержания, как «Молот ведьм», «Майн Кампф», докладов Ким Ир Сена, Уставы ВЛКСМ, речь Сталина при утверждении Конституции или свежие решения Минобраза и Минфина по реформе образования. Не все в этих легкомысленных предприятиях комментатора окажется только игрой, хотя опасность соскользнуть в нечаянную самопародию сохраняется. Вненаходимость комментатора – жанровое условие его объективности и свидетельство доверия самодостаточной смысловой полноте комментируемого текста. К счастью, комментарии мало кто читает; их основной потребитель – ревностный (и ревнивый) к чужому мнению профессионал. Как хотелось бы верить, что настанет время – и комментарий как профессия станет излишним перед фактом рождения нового читателя, возросшего в природном умении интуитивного «схватывания» текста! И тогда он, в личной правоте адекватного восприятия, опять скажет нам с улыбкой: «Останься пеной, Афродита».

г. Санкт-Петербург 

  1. Новый Завет. Восстановленный перевод / Планы, примечания, таблицы и ссылки Уитнесса Ли. Анахайм (США): Живой поток, 1998. См.: Пеннер П. Изуxение Библии в свете современных методов // Криммер Х. Комментарий к Библии: Послание к колоссянам. СПб.: Свет на Востоке, 2003. С. 215 – 236.[]
  2. Архипов А. Вячеслав Иванов – комментатор Нового Завета. Предваритель-
    ные соображения // Europa Orientalis. Т. XXI. 2002. N 1. Вячеслав Иванов между
    Святым Писанием и поэзией. S. 44. Автор замечательной статьи продолжает:
    «Такая идея тем более могла быть привлекательна для него, что к традицион-
    ному русскому тексту Нового Завета, ассоциируемому с русским правосла-
    вием, он как русский католик имел возможность присоединить Римско-Като-
    лическое понимание и Нового Завета, и христианства в целом» (там же).[]
  3. Там же. S. 46.[]
  4. Рейсер С. А. Палеография и текстология нового времени. М.: Просвещение, 1970. С. 293. Ср.: Винокур Г. Критика поэтического текста. М.: Гос. Ака-
    демия художественных наук, 1927; Томашевский Б. В. Писатель и книга.
    Очерки текстологии. М.: Искусство, 1959.[]
  5. Тихомиров Б. Н. «Лазарь! Гряди вон». Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» в современном прочтении: Книга-комментарий. СПб.: Серебряный век, 2005.[]
  6. Библер В. С. Ю. М. Лотман и будущее филологии // Лотмановский сборник. Вып. 1. М.: ЦЦ-Гарант, 1995. []
  7. Н. Бердяев писал в статье 1935 года: «Появился тип критики философской и даже религиозно-философской наряду с критикой эстетической и импрессионистской. Увидели огромные размеры творчества Достоевского и Толстого, и началось их определяющее влияние на русское сознание и русские идеологические течения» (Бердяев Н. А. Русский духовный ренессанс начала XX века и журнал «Путь» (К десятилетию «Пути») // Бердяев Н. А. Собр. соч. Т. 3. Париж: УМСА-Press, 1989. С. 689 – 690).[]
  8. Каждый раз заново приходилось изобретать режимы пояснения для антологий, связанных с именами о. П. Флоренского (П. А. Флоренский: pro et contra. СПб.: Изд. Русского христианского гуманитарного института, 1996. 2-е изд., 2001), Л. Толстого (Л. Н. Толстой: pro et contra. СПб.: Изд. Русского христианского гуманитарного института, 2000), М. Бахтина (в 2 тт. – 2001 – 2002), Ф. Тютчева (Ф. Тютчев: pro et contra. СПб.: Изд. Русского христианского гуманитарного института, 2005), для хрестоматии о Москве и Петербурге (2000). См. также наши материалы в изданиях: Бердяев Н. А. О русских классиках. М: Высшая школа, 1993; Флоренский Павел, Оправдание Космоса. СПб.: Изд. Русского христианского гуманитарного института, 1994; Антихрист. Антология. М.: Высшая школа, 1995; Ильин В, Н. Миросозерцание графа Льва Николаевича Толстого. СПб.: Изд. Русского христианского гуманитарного института, 2000; Немеркнущий свет. Евангельские мотивы в русской поэзии. СПб., 2004.[]
  9. См.: Фрейденберг О. М. Происхождение пародии // Труды по знаковым системам. Тартуский университет. 1973. Т. 6.[]
  10. Балашов Н. И. Эсхил Иванова – двойной памятник культуры // Эсхил. Трагедии в переводах Вячеслава Иванова (серия «Литературные памятники»). М.: Наука, 1989. С. 454, 456.[]
  11. В этой связи бесценный материал предоставляют справочные издания, вроде: «Бахтинский тезаурус» (М., 1997, 2003), «Ф. М. Достоевский. Эстетика и поэтика. Словарь-справочник» (Челябинск, 1997), словарь «Идеи в России», издаваемый А. де Лазари в Лодзи (тт. 1 – 5. Варшава, 1999 – 2003), выходящие ныне реестры концептов (Степанов Ю. С. Словарь русской культуры. М., 1997), слов, сгруппированных по тематическим гнездам (например, Айрапетян В. Толкуя слово. Опыт герменевтики по-русски. М., 2001), авторские словари С. Аверинцева (Киев: София-Логос, 2001), А. Махова (Hortus daernomun: Словарь инфернальной мифологии Средневековья и Возрождения. М., 1998), В. Руднева (Словарь культуры XX века. М.: Аграф, 1999), этимологические своды (например, Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. Образ мира и миры образов. М.: Гуманитарное Изд. Центр ВЛАДОС, 1996). []
  12. Белоус В. Г. Вольфила (Петроградская Вольная философская ассоциация). 1919 – 1924. Кн. 1: Предыстория. Заседания; Кн. 2: Хроника. Портреты. М.: Модест Колеров и «Три квадрата», 2005. []
  13. Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 348 – 349. []
  14. Подробнее см.: Исупов К. Г. Тривиализация Моцарта (О брюсовской эстетике жизни) // Из истории русской эстетической мысли. СПб.: Образование, 1993. О сальерианстве Брюсова с жестокой ясностью говорилось в эссе М. Цветаевой «Герой труда» (1925) и В. Ходасевича «Брюсов» (1925), «Конец Ренаты» (1928).[]
  15. Не развивая этой темы в кратких заметках, отсылаем читателя к исследованиям: Абрамова Н. Т. Являются ли внесловесные акты мышлением? // Вопросы философии. 2001. N 6; Арсеньев Н. С. О молчании // Арсеньев Н. С. О красоте в мире. Мадрид, 1974; Арутюнова А. Д. Молчание: контекст употребления // Логический анализ языка. Вып. 7. Язык речевых действий. М.: Наука, 1994; Арутюнова А. Д. Феномен молчания // Язык о языке. М., 2000; Бибихин В. В. Язык философии. М., 1993; Богданов К. А. Очерки по антропологии молчания. Homo Tagens. СПб.: Изд. Русского христианского гуманитарного института, 1998; Горелов И. Н. Паралингвистика: прикладной и концептуальный аспекты // Национально-культурная специфика речевого поведения. М., 1977; он же. Невербальные компоненты коммуникации. М., 1980; Грек А. Д. О словах со значением речи и молчания в русской духовной традиции // Логический анализ языка. Вып. 7; Исупов К. Г. Философия как порыв // Silentium. Философскохудожественный альманах. СПб., 1991; Морева Л. М. Язык молчания // Там же; Кибрик А. Молчание как коммуникативный акт // Действия: Лингвистические и логические модели. М., 1991; Лазарев И. Реплика и молчание // Проэктор. 1916. N 22; Михайлова М. М. Молчание как форма духовного опыта (Эстетикокультурологический аспект). Автореферат канд. дисс. СПб., 1999; Нойманн Э. Общественное мышление: открытие спирали молчания. М., 1996; Саврамис Демосфен. Сила религиозного (молитвенного) молчания // Вестник РХД. Париж. 1974. N III (1); Семаева И. И. Традиции исихазма в русской религиозной философии первой половины XIX в. М.: МПГУ, 1993; Серкова В. Классический исихазм и парадоксы молчания // Silentium. СПб.,1997. Вып. 3; Соболевская Е. Н. Трансформация мотива»молчания» как единство поэтического текста (Пушкин – Вяч. Иванов-Цветаева) // Русская литература. 1995. N 1; Софронов Ф. М. О происхождении и границах «незвучащего» в новоевропейской музыке // Новое литературное обозрение. 1994. N 9; Хоружий С. С. Диптих безмолвия. М.: Центр психологии и психотерапии, 1991; Эпштейн М. Н. Слово и молчание в русской культуре // Звезда. 2005. N 10; Эстерберг Э. Молчание как стратегия поведения // Мировое древо. 1996. Вып. 4; Эткинд Е. Г. «Внутренний человек» и внешняя речь: Очерки психопоэтики русской литературы XVIII-XIX вв. М.: Языки русской культуры, 1998; Яковлев Е. Эстетика молчания, тишины и покоя // Яковлев Е. Эстетическое как совершенное. М., 1965.  []
  16. См.: Исупов К. Г. Апофатика М. М. Бахтина: Тезисы к проблеме // Диалог, карнавал, хронотоп. 1997. N 3; Софронов Ф. М. Молчание и речь: апофатическая позиция // Встреча с Декартом. Философские чтения, посвященные М. К. Мамардашвили (1994). М.: Ad Mafginem,, 1996; Напомним о продуктивном опыте комментария художественного текста как эстетически выстроенной энигмы: Вьюгин В. Ю. Андрей Платонов: Поэтика загадки (Очерк становления и эволюция стиля). СПб.: Изд. Русского христианского гуманитарного института, 2004.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2008

Цитировать

Исупов, К.Г. Вненаходимость комментатора / К.Г. Исупов // Вопросы литературы. - 2008 - №2. - C. 6-19
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке