№1, 2011/Литературное сегодня

Вкус слова. Марина Вишневецкая

Основание мира твердо.

В основании мира — буквы.

От букв — писателю — не уйти.

Недаром Марина Вишневецкая десять лет возвращается к циклу эссе о них, проговаривая ключевые для своего творчества моменты: буква — единство звука и графики. Слова, выпуклые до осязаемости, звучащие, значащие, значимые, и звукопись, ритм — основа основ этого художественного мира.

Первый из ныне известных текстов Вишневецкой (со знаковым названием «Начало») вышел в сборнике «Новые амазонки», опубликованном одноименной группой в 1991 году. Тогда, на рубеже 1980-1990-х, их задачей было заявить о существовании и значении женской прозы, которую мужчины, говорят, на сцену не выпускали. Опознавательный знак на некоторое время прижился: самостоятельные сборники прозы Вишневецкой появлялись в сериях, маркированных гендерно, — «Женский почерк» (2000), потом — «Сильный пол» (2003). Рассказ «Воробьиные утра» вошел в антологию «Брызги шампанского. Новая женская проза» (2002). Причем тогда же Марк Липовецкий в статье о современном состоянии постмодернизма («Знамя», 2002, № 5) констатировал, что, кроме Веры Павловой, никто из женщин-писательниц не занимается последовательным выстраиванием и воссозданием женской картины мира. По отношению к Вишневецкой — верно, да и тогда это больше был, так сказать, ярлык на «книжество». Сейчас в нем потребности нет, пробились — «половой вопрос» отпал. Понятно при этом, что чаще в прозе Вишневецкой прописывается женская роль.

К концу 90-х сформировалось основное ядро ее текстов, сохраняющееся в сборниках разных лет: «Своими словами», «Начало», «Брысь, крокодил!», «Архитектор запятая не мой», «Увидеть дерево», «Вышел месяц из тумана». К ним понемногу прибавляются отдельные произведения и циклы. Особняком стоят «Опыты», сразу удостоившиеся отдельной книги (2002). Да и в сборнике «Брысь, крокодил!» (2003), где они тоже публиковались, впервые проведена граница: «До опытов» — «Опыты».

Опыт, в разных значениях, — ключевое слово для этой писательской карьеры, суть которой — накопление, а не резкие броски из стороны в сторону. Общая картина в результате отличается цельностью и разнообразием. Впрочем, совершенно не обязательно вполне осознанными.

Простую мысль: чтобы стать профессионалом, надо долго практиковаться и тренироваться, — Вишневецкая не раз повторяла применительно к писательскому труду. Не обязательно станет художником тот, кто много рисует, но никогда — тот, кто рисует мало. То же и здесь. Период юношеской графомании необходим, хотя ничего не обещает и не предвещает, разве что работает на накопление критической массы. Опыта.

О связи художественного и графоманского в рецензии на выставку фоторабот Вишневецкой писал Леонид Костюков: «Они одинаково уютно смотрятся на стене выставки и в домашнем альбоме. По-моему, такова и природа настоящей художественной прозы. Великое умение похоже на неумение. Умная и рафинированная эстетическая система, как правило, лишь умело транслирует равнодушие создателя. Подлинный шедевр питается теми же токами, что и беспомощный графоманский опус. Работает батареей — качает тепло»1.

Далеко не все согласятся с тем, что такова природа настоящей художественной прозы. Зато легко понять, откуда разброд и шатание в оценках творчества Вишневецкой: от высочайшей — прямо сказанное слово «шедевр» у Андрея Немзера — до низкой, загоняющей ее в рамки женской-преженской прозы, которую еще и почему-то (почему бы это?) трудно читать.

На сайте «Книжной витрины» Владимир Иткин отрекомендовал «Опыты» в качестве материала для психиатрии2. Владимир Яранцев вслед за Набоковым, высказавшимся так об Андрее Белом, величает прозу Вишневецкой «капустным гекзаметром»3.

В серединку иерархии Вишневецкая попадает у Александра Архангельского, причисляющего ее творчество к беллетристике. «Марина Вишневецкая именно из этого, срединного, корневого ряда; без такой качественной, хотя и не всеохватной прозы, которую пишет она, нормальный литературный процесс невозможен»4, — утверждал Архангельский в 2003 году, после премиеносного 2002-го, когда писательница получила награду журнала «Знамя» (уже вторую), а также премии Белкина и Аполлона Григорьева. Формулировка «качественная, хотя и не всеохватная проза» звучит, правда, как разоблачения, которые взбунтовавшийся первый министр бросает королю в «Обыкновенном чуде»: «Подвижник! Отшельник, но отнюдь не святой!»

Ирина Роднянская, Никита Елисеев, Евгений Ермолин характеризуют произведения писательницы как «электрическую обманку»5, поздний соцреализм «с любовью»6, «мастеровито выложенную релятивистскую мозаику»7

Если творчество Вишневецкой и связано с релятивизмом, то только в отношении к чужому слову, особенно явно выраженном в «доопытный» период, в страстной любви к этому чужому слову, к его вкусу.

О том, как впервые довелось его попробовать, Вишневецкая писала сама: «В девятом классе, когда мы проходили «Войну и мир» Толстого, для своего домашнего сочинения я выбрала тему «Семья Ростовых». Нашла в романе все упоминания о письмах, которые Ростовы писали, и их сочинила. Этот ни с чем не сравнимый вкус чужого слова, чужих интонационных переходов я впервые ощутила именно тогда»8.

На глубоком проникновении в чужое и одновременно четко выдержанной дистанции чужого и своего построено у Вишневецкой все: от ранних вгиковских сказок до цикла «Вещественные доказательства».

Уже с героем первого мультфильма по сценарию Вишневецкой «Малиновка и медведь» (1983, режиссер Н. Лернер) случается та же история, что и с ней-писателем, что и с ее читателем: они волей-неволей попадают в плен чужого слова. Здесь — песенки замерзающей малиновки. Из звукоподражания «день-день-день, синь-синь-синь» вырастает модернистски-графоманское, постепенно подчиняющее себе медведя:

День светел,

задира-ветер

давно притих!

День синь,

день тих!..

Забегая вперед, замечу: «Малиновка и медведь», как и «Слон и пеночка» (1986, режиссер Н. Лернер), — еще и первые опыты любви, задолго до снискавшей премию повести «А. К. С. «.

Пробовать слова на вкус Вишневецкая заставляет и читателя, недаром один из интернетовских отзывов на сборник «Буквы» (2008) начинается вопросом: «Вы когда-нибудь варили кисель?» Густо и вязко, ложку трудно повернуть. Из слов выстраивается лабиринт, плетется паутина. Роль телесности и вещественности у Вишневецкой отмечали не раз; тело текста — буквы, звуки, знаки препинания… Он, текст, тоже опредмечен, овеществлен.

По выражению самой писательницы, ее проза отягощена тем, что автор не родился поэтом. Это с одной стороны. А с другой — у этой вещественности и сгущения слов есть непосредственная цель: поймать читателя и выпустить из своего лабиринта чуть иного человека, чем тот, кто туда вошел. Ту же цель преследовали (в буквальном смысле следовали за ней по пятам) юные герои из старой повести Вишневецкой «Вышел месяц из тумана». Персонажи в своих попытках изменить филистеров-«добреньких», привести их к очищению и метаморфозе, использовали страх.

  1. Костюков Л. Фотограф с человеческим лицом: выставка фотографий прозаика Марины Вишневецкой // Знамя. 2004. № 2.[]
  2. ] http://www.top-kniga.ru/kv/review/detail.php?ID=15446 []
  3. Яранцев В. Свобода и пустота // Сибирские огни. 2000. № 6. []
  4. Архангельский А. Женский вопрос и мужской ответ // Известия. 2003. 11 марта. []
  5. Роднянская И. Гамбургский ежик в тумане // Новый мир. 2001. № 3.[]
  6. Елисеев Н. Простые истории // Эксперт Северо-Запад. 2003. 17 марта. []
  7. ] http://www.liberal.ru/articles/cat/1105[]
  8. Цит. по: http://www.belousenko.com/wr_Vishnevetskaya.html []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2011

Цитировать

Маркова, Д.А. Вкус слова. Марина Вишневецкая / Д.А. Маркова // Вопросы литературы. - 2011 - №1. - C. 176-190
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке