№2, 2002/История литературы

«Век шествует путем своим железным»

…Мы во всех отношениях вступаем в одну из переходных эпох, небезызвестных в летописях человеческого разума, эпох одновременно и низменных, и развивающихся.

С. С.Уваров1

 

Силою исторических обстоятельств царствование Николая I началось катастрофой и катастрофой окончилось; 14 декабря 1825 года и «страшный суд Севастополя» отбросили вокруг себя столь мрачные тени, а современные и позднейшие критики режима, – в подавляющем своем большинстве, приходится сказать, весьма небеспристрастные, – общими усилиями еще и столь сильно сгустили краски, что в конце концов где затененным, а где и грубо замалеванным оказался целый период политической и литературной истории России, включая и действительные его противоречия.

Если у общества есть не только историческое сознание, но и историческое подсознание, то нам, наверное, уже в подсознании дан свинцово-тяжелый образ империи Николая I, и образ этот, из десятых рук полученный, надо полагать, еще долго будет окрашивать наше восприятие эпохи.

И каким-то чудом алхимического преосуществления свинца в золото живет в том же историческом нашем подсознании «золотой век» русской литературы, свершившийся то ли вопреки правлению Николая I, то ли в простом хронологическом совпадении с ним, но только, по нашему чувству, никак не благодаря ему.

Люди той эпохи смотрели на вещи по-иному.

Когда в феврале 1832 года книгоиздатель Александр Филиппович Смирдин праздновал свое «новоселье» – открытие книжного магазина и библиотеки на Невском, – газетный отчет о том событии сообщал: «…из числа присутствовавших на сем празднестве литераторов (а их было без малого пятьдесят человек. – Ю. Н.) не было почти ни одного, который бы не удостоился высочайшего внимания и награды государя императора и августейшей его фамилии за труды в литературе и науках – в этом русские литераторы счастливее собратий своих в других, как говорят, просвещеннейших странах Европы» 2.

«Нам ли не достигнуть… цели, – писал примерно в то же время В. Белинский, – когда правительство являет собою такой единственный, такой беспримерный образец попечительности о распространении просвещения, когда оно издерживает такие громадные суммы на содержание учебных заведений, ободряет блестящими наградами труды учащих и учащихся, открывая образованному уму и таланту путь к достижению всех отличий и выгод! Проходит ли хотя бы один год без того, чтобы со стороны правительства не было совершено новых подвигов во благо просвещения или новых благодеяний, новых щедрот в пользу ученого сословия?» 3

Противоречия эпохи, противоречия ее «историографии», противоречия нашего восприятия того времени…

То, что эпоха была сложна и противоречива, сказать мало, – такой глубокой внутренней противоречивости, как у этих тридцати лет, в новой российской истории, может быть, не было вообще.

«Николай-вешатель»… После того как шок от «несчастных событий, омрачивших начало нового царствования», прошел, – а для общества, где с елизаветинских времен как к закону привыкли к мысли о невозможности смертной казни в России, казнь июля 1826 года в любом случае была шоком, – за новым монархом мало-помалу устанавливается совершенно иная репутация. Немедленно по коронации сам Николай распорядился, чтобы в Комиссии для следственных изысканий соучастников злоумышленного сообщества была составлена особая записка, где воедино были бы сведены наиболее основательные мнения из тех, что обвиняемые высказывали относительно внутреннего состояния империи, – этот свод идей, планов и проектов, начиная с правосудия и кончая транспортом, стал первой по времени программой нового царствования; по свидетельству автора записки делопроизводителя Следственной комиссии А. Л. Боровкова, «сей переплет» не сходил с рабочего стола Николая Павловича все тридцать лет его царствования.

Резюме записки, в частности, гласило:

«Надобно даровать ясные положительные законы, водворить правосудие учреждением кратчайшего судопроизводства, возвысить нравственное образование духовенства, подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разоренное займами в кредитных учреждениях, воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами, направить просвещение юношества сообразно каждому состоянию, улучшить положение земледельцев, уничтожить унизительную продажу людей, воскресить флот, поощрить частных людей к мореплаванию, словом – исправить неисчислимые беспорядки и злоупотребления» 4.

По своей натуре, деятельной и жестковатой, по исторической ситуации «бунта», окружавшей его воцарение, по масштабу заявленных государственных задач и даже по необыкновенно представительной своей внешности («у него фасад великого человека», будет говорить Ф. Тютчев) Николай очень скоро был воспринят доброжелательной к нему частью общества как новый Петр Первый; и именно эта ассоциация пришла Пушкину по первом его свидании с императором, когда он экспромтом написал «Петр Великий и Николай I» – импровизацию, ставшую потом знаменитыми «Стансами» 5.»В нем много от прапорщика и немного от Петра Первого», – могли бы сказать и говорили недоброжелатели, но от сравнения с Петром не могли уйти и они.

Впрочем, недоброжелателей Николая мы долгое время не видим вообще – ни в частной переписке, ни в позднейших воспоминаниях, ни в фактах какого-либо косвенного характера; что мы видим, так это то, что на него и за него чуть не молятся 6. В 1827 году Ф. Булгарин так писал в III Отделение об одной литературной вечеринке, где среди прочих присутствовал Пушкин: «Гостей было 62 человека: все литераторы, поэты, ученые и отличные любители словесности. Никогда не видывано прежде подобных явлений, чтоб столько умных людей, собравшись вместе и согрев головы вином, не говорили по крайней мере двухсмысленно о правительстве и не критиковали мер оного. Теперь, напротив, только и слышны были анекдоты о правосудии Государя, похвала новых указов и изъявление пламенного желания, чтобы Государь выбрал себе достойных помощников в трудах» 7.

«Воплощение абсолютного самодержца», «деспот на троне»… Но только с Николаем Российская империя приобретает первые черты правового государства (благо к тому времени, пусть пока только на немецком языке, появилось и само это понятие). Утверждено верховенство закона, коему подлежат все, начиная от самого монарха. С тем, кстати, кончились в русской истории времена фаворитов и временщиков, что сразу же сказалось в истории с Аракчеевым: любимец прежнего государя был вначале с наивозможным респектом удален от дел, а затем, после весьма неблаговидной его публикации своей переписки с Александром I, подвергнут строжайшему осуждению и опале. Его судьбу разделили другие одиозные фигуры прошедшего царствования: по обнаружении злоупотреблений в расходовании средств был арестован, а затем сослан попечитель Казанского учебного округа Магницкий и по такому же обвинению уволен попечитель Санкт- Петербургского учебного округа Рунич – оба некогда столь рьяные борцы за «истинную нравственность» и «истинное просвещение».

Впрочем, что там Рунич с Магницким, – беспощадная война с лихоимством, казнокрадством и вообще «с многоголовой гидрой бюрократии» развернулась по всем присутствиям империи. (В исторической этой ситуации гоголевский «Ревизор» был заведомо обречен не то что на благосклонный прием со стороны высших сфер – на прямую и непосредственную поддержку самого царя, как то на самом деле и случится: настоянием Николая петербургскому чиновничеству будет чуть не предписано смотреть комедию.)

«Суровый режим», «укрепление всех институтов самодержавия»… С другой стороны, власть в России впервые начинает проводить то, что называется внутренней политикой, и вообще считаться с общественным мнением – линия, на которой в особенности настаивало III Отделение. «Общественные мнения для власти то же, что топографическая карта для начальствующего армией во время войны», – писал Бенкендорф в первом же своем отчете царю 8; в дальнейшем обзоры общественного мнения составлялись ежегодно. С учетом общественного мнения теперь принимаются важнейшие государственные решения – наряду с прочим и в отношении литературы. Исключительно жесткий, «чугунный» цензурный устав 1826 года, составленный еще в прошлое царствование, едва вступил в силу, а III Отделение уже сообщало о крайней его непопулярности, – немедленно был сформирован комитет для выработки нового устава, и уже в 1828 году он вступил в силу – к глубочайшему удовлетворению всего литературного мира 9. III Отделение критикует Министерство просвещения, под рукой которого находилась литература: «Литература, – как говорят, – находится в довольно печальном положении. Министр (на тот момент им был князь К. А. Ливен. – Ю. Н.) не знает ни одного литератора, и ни одному из них не сказал любезного слова. Общество его состоит из нескольких ханжей, пользующихся дурной славой в глазах общества» 10, – в скором времени министерство передается «прогрессивному» и «популярному» С. С. Уварову. В тех же докладах достается цензорам за «неразумение своего дела» и указывается на необходимость реформировать цензурные комитеты в более просвещенном духе, – соответствующие меры не заставляют долго себя ждать.

«Установление тотального политического надзора и контроля над мыслью»… За пределами надзора оставалось столь огромное социальное пространство, а контроль, даже по бюрократическим меркам, был настолько слаб, что в недрах российского общества именно в это время расцветает вольномыслие всех и всяческих оттенков, включая уже и коммунистические 11. Правительство, разумеется, сторожило печать, проводя в этой области подчас уж действительно сверх всякой меры жесткую политику, – в то же самое время закон и вообще правосознание того времени заведомо удерживали его от прямого вмешательства во все то, что относилось к частной сфере жизни. Классический пример – «Горе от ума»: цензурой не разрешенная к постановке и печати, комедия в рукописных списках долго была самым «тиражным» произведением своего времени (по оценке «Северной пчелы», число ее копий, находящихся на руках, превышало сорок тысяч), – и никому в голову не приходило видеть в том что-либо противозаконное. «Философические письма» Чаадаева опять-таки не менее семи лет ходили по рукам и читались по салонам;

Пушкин, предполагая их опубликовать, советовался на этот счет с министром внутренних дел Д. Н. Блудовым, – «обращено взыскание» на их автора было только тогда, когда первое из всего цикла «Письмо» было опубликовано в журнале. В. Белинский в конечной стадии своего развития договорился до восхваления того, что сам он называл «мать святая гильотина», – но это в частных разговорах (которые, нетрудно предположить, вполне могли быть известны и за пределами его круга); что до литературной его деятельности, то каких- либо неприятностей с властями критик, сделавшийся знаменем российского либерализма, не имел за всю свою жизнь вообще (история с «Письмом к Гоголю», после которого имя Белинского на какое-то время попало под запрет, относится уже к «инобытию» его автора, а с тем вместе и к новому периоду российской жизни, что наступил после 1848 года).

«Попытка закрыться от Запада»… Россия при Николае I есть страна, открытая всем и всяким западным веяниям, как то было десятилетиями до того и еще несколько десятилетий будет после. Иностранной цензуре вольно было запрещать любые зарубежные книги, – это не мешало их совершенно открытой продаже: по всегдашнему недосмотру властей и общей несогласованности между ведомствами ввоз книг в страну шел, в сущности, бесконтрольно. Когда правительство в 1848 году начнет вводить действительные строгости и будет приказано обревизовать книжную торговлю, в Петербурге только в одном из книжных магазинов обнаружится 2581 экземпляр запрещенной литературы, а в магазинах и библиотеках Дерпта и Риги – свыше 3 тысяч томов 12. При невеликой читательской аудитории того времени все это, в сущности, означало, что запрещенной литературы в стране было едва ли не больше, чем читателей, и, уж во всяком случае, что она была доступна любому желающему; П. Плетнев, удивляясь строгостям правительства по части книжной торговли, в одном разговоре так и сказал: «У нас имеются все запрещенные книги и их читают, кто бы ни пожелал» 13.

(«Не было ни одной иностранной запрещенной книги, которая бы не появилась в лицее у малышей 14-15 лет», – будет вспоминать об этом же времени один из последних выпускников Царскосельского лицея А. М. Унковский 14.)

В конце концов и власти, кажется, осознали, сколь далеко зашло дело, и чуть ли не махнули на все это рукой: в деле петрашевцев запрещенную литературу не будут даже отбирать и описывать при обысках.

Тем временем по кружкам и дружеским собраниям все эти годы свободно обсуждаются такие авторы, провозвестники социализма и коммунизма всех и всяких оттенков, как Фурье, Сен-Симон, Оуэн, Бланки, Кабе, а с ними вместе вообще самые разные книжные новинки, иные из которых и в Европе- то еще не вошли в круг чтения: именно это последнее обстоятельство более всего поразило П. Анненкова, когда он вернулся в Москву из Парижа.

И с первых же шагов нового императора утвердилось еще одно начало, которое так ли, иначе ли окрасит собой всю николаевскую эпоху, особенно ее культуру и более всего литературу, – идея «народности».

Дело было не только и не столько в том, что события 14 декабря сам Николай и его Двор восприняли как следствие проникновения в Россию чуждых ей идей – умозаключение, логикой которого впредь надлежало развивать в стране некие чисто национальные начала; на самом деле все было, в зависимости от точки зрения, и проще и сложнее. Ибо декабризм, вобравший в себя «самые хорошие фамилии», если что и показал определеннее всего, так это крайнюю ненадежность дворянства и чиновничества в качестве опоры престола. Для нового монарха не было ничего более естественного, чем видеть вокруг себя сплошную измену; ситуацию вполне символизировал мрачный тот казус, что в Верховном суде, зачитывавшем приговоры по делу 14 декабря, заседали двое участников заговора против Павла I – отца Николая: людей, замышлявших цареубийство, судили люди, цареубийство совершившие! На преданность дворянства не приходилось рассчитывать и впредь: доклады III Отделения ясно указывали на то, что в высшем обществе много «недовольных» и что еще более недовольство распространено среди среднего и мелкого чиновничества – сих «подлых скотов», как однажды, не удержавшись, аттестовал их Бенкендорф.

Престолу поэтому и не оставалось ничего иного, как искать главную свою опору в обществе, взятом во всей его целостности, и даже во все более нижних его слоях, – радикальная демократизация литературы в этот период есть прямое свидетельство, если не выражение, этих устремлений правительства.

С какой стороны ни посмотреть, «народность» не могла быть и не была для Николая пустым словом или лозунгом: за всем этим стояла работа, направленная на самые основания российской жизни. Все царствование с повестки дня не сходил вопрос об освобождении крестьян, и никогда в России над этим вопросом не работали более серьезно: 10 секретных комитетов, последовательно сменявших друг друга, все ближе приближались к сложнейшей этой задаче, и, похоже, лишь 1848 год помешал тому, чтобы крестьянская реформа совершилась при Николае. Отражая дух времени, литература в эти годы обнаруживает первое движение к «крестьянскому вопросу» и «деревне». Черта эпохи: Особенную канцелярию, что с начала 40-х годов готовила проект «Об отмене крепостного состояния в России», возглавлял близкий к литературным кругам Л. Перовский, его правой рукой был В. Даль, и сюда же в январе 1843 года, представив на рассмотрение записку «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине», пришел служить «кандидат философии» И. Тургенев. Служба Тургенева в министерстве Перовского оказалась непродолжительной, но «Записки охотника», надо полагать, хоть в какой-нибудь связи с этим периодом да стоят. Александр II потом будет говорить, что именно эта книга более всего подвигла его к отмене крепостного права.

И шла дальнейшая, и притом самая глубокая, демократизация образования. «Намерение разлить в России просвещение в низших классах столь решительно, и выражено в столь сильных мерах, – отмечал в своем дневнике за 1827 год А. Никитенко, – что даже, кажется, переступлены границы благоразумной постепенности» 15.

Интересно: в литературных мемуарах мы долгое время, примерно до конца 1820-х годов, в общем-то, не видим университета; если он и фигурирует в двух-трех биографиях, то разве что. с неизбежными анекдотическими историями на тот счет, как дурно здесь учат, – с 30-х годов университет становится главным центром русской мысли. Высшая школа становилась все более доступной, и темпы ее демократизации были очень высоки; скажем, в министерство С. Уварова, с 1833 по 1848 год, прием в университеты вырос в два раза. «До 1848 года, – пишет А. Герцен, – устройство наших университетов было чисто демократическое. Двери их были открыты всякому, кто мог выдержать экзамен и не был ни крепостным, ни крестьянином, не уволенным своей общиной» 16. Изначально университетское образование было бесплатным; в 1839 году для обеспечения нужд самих университетов ввели плату, но она была совершенно незначительной – 28 рублей 59 копеек в столицах и 14 рублей 29 копеек в других университетских городах; вместе с тем в подавляющем своем большинстве, – цифра эта доходила до 70-90 процентов, – студенты получали кто полное, а кто частичное освобождение от платы: в Московском университете, например, в 1848 году из 1165 учащихся полностью оплачивали занятия лишь 85 человек 17.

В университет можно было поступать, не кончив гимназии, а, например, Белинский поступил сюда и вовсе после того, как из гимназии его исключили. Здесь можно было пребывать весьма долго, оставаясь на одном курсе на второй, а то и на третий срок: в истории Московского университета отмечен случай, когда один «студиоз» находился в его стенах девять лет, вовсе не затрудняя себя хождением на занятия и сдачей экзаменов; все тот же Белинский, кстати сказать, на первом курсе провел все три года своей университетской жизни.

И тогда же в университетской системе расцветает такое явление, как «вольное слушание», открывавшее двери к образованию людям самым недостаточным. Вольнослушатели поступали в университет без приемных экзаменов и не сдавали экзаменов при переходе с курса на курс, они не подлежали академической системе контроля и власти университетского инспектора; со всем тем им было дано право держать заключительные экзамены и получать диплом.

На отдельных факультетах доля разночинцев доходила до 60 процентов. Одновременно на университетские скамьи впервые пошла аристократическая молодежь – дети самых знатных в России фамилий. Наконец, и в этом многие увидели знамение времени, Москву посетил и в университете прослушал курс лекций наследник цесаревич Александр: после того как «Полежаевская история» 1826 года 18. навлекла на Московский университет высочайшее неудовольствие, появление в его стенах наследника означало, что прошлое забыто и университету возвращается доверие монарха. В 1835 году попечителем Московского учебного округа был назначен очень близкий к императору человек и фигура в истории российского просвещения одна из наизначительнейших – граф С. Г. Строганов: самые светлые воспоминания об университете начинаются именно с этой поры.

«Попечителем в это время был граф С. Г. Строганов, а инспектором студентов П. С. Нахимов, брат адмирала, синопского героя, – вспоминал о своей университетской жизни А. Афанасьев. – Это было едва ли не самое счастливое время Московского университета, по отсутствию всяких стеснений и формализма, которыми так любят щеголять в наших учебных учреждениях, и низших, и высших… С профессорами и студентами он всегда был учтив и вообще всегда и во всем умел держать себя с благородною гордостью хорошо образованного аристократа; он не принуждал нас быть вытянутыми и застегнутыми во время лекций – и это много значило в наше время. Были случаи, что граф помогал бедным студентам, давая им взаймы свои деньги для своевременного взноса в Московский университет за слушание лекций» 19.

Собственно говоря, свою знаменитую формулу «Самодержавие, Православие, Народность», ставшую лозунгом николаевского времени, Уваров впервые сформулировал как раз для сферы образования. Так ли, иначе ли образование в стране действительно получало сугубо национальное содержание. В учебных программах резко увеличилась доля отечественной истории, географии и литературы. На всех уровнях, вплоть до частных школ, специальными инструкциями было предписано учить на русском языке;

  1. Цит. по: Цинтия Х. Виттекер, Граф Сергей Семенович Уваров и его время, СПб., 1999, с. 102. []
  2. Цит. по: Т. Гриц, В. Тренин, М. Никитин, Словесность и коммерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина), М., 1929, с. 218. []
  3. В. Г. Белинский, Полн. собр. соч. в 12-ти томах, т. I, СПб., 1900, с. 395. []
  4. Цит. по: Н. К. Шильдер, Император Николай Первый. Его жизнь и царствование, т. 2, СПб., 1903, с. 31-32. []
  5. Этой же встрече посвящен знаменитый пушкинский «Пророк». Известная традиция до сих пор интерпретирует его как выражение солидарности поэта с делом декабристов; между тем, как выясняется, еще Б. Томашевский в 50-х годах говорил о том, что стихотворение есть не что иное, как аллегорическое описание освобождения поэта и свидания его с царем 8 сентября 1826 года. Именно этим днем и датирован «Пророк» – прием ретроспективного датирования, к которому Пушкин прибегал не раз. Подробно аргументацию в пользу принадлежности «Пророка» к «николаевскому циклу» Пушкина воспроизводит Л. Аринштейн в работе «Пушкин. Непричесанная биография» (М., 1996, с. 154-159); здесь же рассмотрен и весь цикл[]
  6. Еще не объясненный в исторической литературе феномен – необыкновенная популярность Николая I в самых нижних слоях общества; по сумме «николаевского фольклора» это, возможно, самый популярный монарх за всю историю России. Как пример см.: «Из записанных преданий об императоре Николае». – «Русский архив», 1892, т. 2, с. 479. []
  7. »Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение», М., 1998, с. 230.  []
  8. «Гр. А. X. Бенкендорф о России в 1827-1830 гг.» – «Красный архив», 1929, т. 6, с. 141. []
  9. И. Киреевский тогда писал: «…я прошу просвещенных читателей обратить внимание на сочинение, которое хотя вышло ранее 29 года, но имело влияние на его текущую словесность; которое должно иметь еще большее действие на будущую жизнь нашей литературы; которое успешнее всех других произведений Русского пера должно очистить нам дорогу к просвещению Европейскому; которым мы можем гордиться перед всеми государствами, где только выходят сочинения такого рода; которого издание (включая, может быть, учреждение Ланкастерских школ) было самым важным событием для блага России в течение многих лет, и важнее наших блистательных побед за Дунаем и Араратом, важнее взятия Эрзерума и той славной тени, которую бросили Русские знамена на стены Царьградские. Эта книга, – читатель уже назвал Ценсурный устав» (И. В. Киреевский, Полн. собр. соч. т. II, М., 1911, с. 14). []
  10. »Гр. А. X. Бенкендорф о России в 1827-1830 гг.», – «Красный архив», 1930, т. 1, с. 127.  []
  11. В 1847 году кружок Петрашевского подготовил «Словарь иностранных слов», где трактовались такие понятия, как социализм, коммунизм, фурьеризм, конституция. Петрашевский при этом наперед заручился разрешением великого князя Михаила, брата царя; с посвящением Михаилу словарь и вышел в свет, миновав все и всякие цензурные инстанции (см.: R. Paine, Dostoyevskv: a human portrait, N. Y., 1961, p. 58). []
  12. См.: А. С. Нифонтов, 1848 год в России. Очерки по истории 40-х годов, М.-Л., 1931, с. 76. []
  13. Там же, с. 77. []
  14. »Записки Алексея Михайловича Унковского». – «Русская мысль», 1906, кн. VI, с. 186.  []
  15. А. В. Никитенко, Записки и дневник (1826-1877), СПб., 1893, с. 222. []
  16. А. И. Герцен, Былое и думы. – Собр. соч. в 30-ти томах, т. VIII, М., 1956, с. 107[]
  17. Цинтия Х. Виттекер, Граф Сергей Семенович Уваров и его время, с. 204. []
  18. »Трагическая судьба» студента А. Полежаева, отданного за поэму «Сашка» в солдаты (если говорить точно, в унтер-офицеры), – обязательный элемент антиниколаевской мифологии начиная с А. Герцена; при всем сочувствии к молодому поэту даже неподцензурная печать XIX века не рискнула опубликовать эту грубопорнографическую пародию на первую главу «Евгения Онегина» целиком и полностью; впервые без лакун она была издана, кажется, лишь в 1992 году. В армии судьба Полежаева сложилась действительно трагично, но причиной тому были уже особенности его собственной натуры. При всех своих злоключениях он, однако, печатался в столичных изданиях, в период с 1832 по 1842 год в Петербурге вышли четыре сборника его стихов; он получил офицерский чин и прощение монарха, но по далеко зашедшей «несчастливой страсти к Бахусу» возвратиться к нормальной жизни ему было уже не суждено.  []
  19. А. Н. Афанасьев, Народ-художник. Миф. Фольклор. Литература, М., 1986, с. 287, 288. []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2002

Цитировать

Никуличев, Ю. «Век шествует путем своим железным» / Ю. Никуличев // Вопросы литературы. - 2002 - №2. - C. 104-134
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке