В. К. Кантор. Любовь к двойнику. Миф и реальность русской культуры: очерки

В. К. Кантор. Любовь к двойнику. Миф и реальность русской культуры: очерки. М.: Научно-политическая книга, 2013. 654 с.

Книга Владимира Кантора посвящена размышлениям о сущности русской культуры, о ее истоках, исторических трансформациях и современном состоянии, а также о ее взаимоотношениях с Европой. Как следует из аннотации, книга состоит из статей, публиковавшихся в течение последних десяти лет в разных сборниках и журналах. Эти статьи объединены в пять частей на основании хронологического принципа («К становлению русской культуры», «Петровская Россия», «Девятнадцатый век», «Век двадцатый»). Последняя часть — «Карта моей памяти» — представляет собой воспоминания и размышления автора.

В работе Кантора можно заметить использование различных подходов, методов и приемов. В первой части во всех четырех главах применяется историко-культурный подход, сопровождаемый концептуальными теоретическими обобщениями. В изучении актуальных проблем («Италия как духовный ориентир русской культуры», «Зарождение, затухание и актуализация мифа «Москва — третий Рим»», «Имперский контекст русского православия», «О причинах поражения демократии в России») прослеживаются черты типологического, генетического, историко-антропологического, коммуникативного исследования, семиотического и дискурсивного анализа.

Во второй, третьей и четвертой частях типологическая «история идей» сменяется преимущественно изучением конкретных феноменов русской культуры: исторических деятелей (Петр Великий, Столыпин), ученых и мыслителей (Ломоносов, Катенин, Федотов, Степун, Чернышевский), писателей (Радищев, Пушкин, Достоевский), городов (Москва, Петербург), институтов (университеты), межкультурных взаимодействий (российские и польские европейцы) и т. д. Эти компоненты работы, по всей видимости, должны восприниматься как case studies, где акцент делается на ключевых, «культовых» фигурах XVIII-XX веков.

Последняя — мемуарная — часть вписывается в композицию книги не жанрово, но логически. Она посвящена советскому послевоенному времени, тогда как «Век двадцатый» — преимущественно началу столетия и русской эмиграции. В «Карте моей памяти» происходит резкий переход от исследования к впечатлению, от изучения источников к их созданию.

Закономерно, что при такой сложной композиции возникает вопрос об органичности работы Кантора. Что это в итоге — сборник или книга? Кроме указанного выше хронологического принципа есть формальные признаки «гармонизации» — сквозная нумерация глав (их всего тридцать), подчеркивающая, что автором его произведение воспринимается как единое целое. Есть общий характерный для данного философа стиль, допускающий публицистические приемы и в научных статьях, так что они становятся похожими на лекции или доклады, и в воспоминаниях, которые зачастую теряют свой непосредственный характер и выглядят как подготовленные тексты.

С другой стороны, полижанровость и полиподходность книги могут быть сочтены не за концептуальную особенность, а за некоторую поспешность при ее составлении. Кроме очевидного разрыва между последней частью и остальными, не совсем ясно, к примеру, как вписывается в общий замысел глава «Павел Катенин как теоретик искусства».

Есть в издании и погрешности, которые должен был заметить его редактор. Это многочисленные повторы целых абзацев (с. 25 и с. 63, с. 27 и с. 631 и т. д.), причем даже в рамках одной главы (с. 452 и с. 460). В воспоминаниях несколько раз рассказывается история о приеме автора на работу в «Вопросы философии».

Однако отставим в сторону претензии к формальной стороне книги. Советуем лишь читать ее не сразу, как приходится рецензенту, а по главам, с остановками и перерывами, тем более что время на осмысление многих рассуждений Кантора необходимо. И тогда композиция будет казаться концентрической, а повторы и отступления — сегментами герменевтического круга.

Выявим те сквозные линии, которыми ценен данный труд. Прежде всего, это, как заявлено в названии, «любовь к двойнику». В одноименной главе книги указывается: «В традиции мировой литературы двойник — это тот персонаж, который абсолютно копирует если не внешность, то идеи героя, искажая их, подставляет главного героя, паразитирует на его внешности, его благородстве, его происхождении и т. п.» (с. 267). Данное понятие, по мысли автора, переплетается с созданием мифов, наиболее распространенным из которых оказался миф о «народе-богоносце», разработанный русской интеллигенцией в XIX веке и погубивший ее в XX столетии. Эта идея восходит к «веховской» традиции, а в ее методологической части перекликается с трактовкой мифа у Р. Барта и симулякра у Ж. Бодрийяра. Однако французские ученые стремились развенчать сознание «среднего» европейца, тогда как в России «любовь к двойнику» свойственна самой интеллектуальной элите.

Демифологизация, проводимая Кантором на протяжении всего повествования, направлена на разрушение ложных представлений, прежде всего советского происхождения. Наибольшее впечатление производят главы, где с помощью различных источников убедительно доказывается отсутствие радикальных устремлений у Радищева и Чернышевского. Так возникает еще один лейтмотив книги — неприятие «русского бунта».

Но может ли современный человек жить без мифов вообще? Сам Кантор отмечает: «Иллюзии — явление естественное. В чем-то ужасное, в чем-то опасное, в чем-то благотворное. Иллюзии помогают верить» (с. 15). Таким образом, существуют мифы «благотворные», которые неизбежно создает и сам автор.

Главный концептуальный тезис Кантора, звучащий во многих его сочинениях, — мечта о «русском европеизме». По сути, речь идет об определенной идеологической программе, к которой должна стремиться Россия. Нельзя не заметить, что она имеет черты мифа, «идеального типа», то есть не полностью подкреплена реальностью хотя бы потому, что само понятие «европейскости» иллюзорно. Перед нами совокупность определенных ментальных характеристик, которые близки многим представителям современной российской интеллигенции, ориентированным на западные ценности.

Кантор емко формулирует суть «европейскости» во вступительном интервью: «соблюдение приличий, не допускающее «вульгарности»». Сюда относится и понятие комфорта («не изнеженное сладострастие восточное, а удобство, должно быть удобно работать, удобно отдыхать»), и уважение к чужому времени. Главное же, согласно автору, «умение видеть Другого, понимать, что ему нужно, не нарушать его «прайвиси» (частную жизнь), как говорят американцы, — во времени, пространстве и т. д.» (с. 16).

Дополнительные характеристики «разбросаны» по всему тексту книги. В главе о Столыпине находим апологию государственного порядка, призванного справиться с «русским бунтом» (с. 411), и частной собственности как «основы права и личности» (с. 410). Гораздо более осторожно Кантор рассуждает о христианской вере как «помощнике в социальных делах» (с. 435). Явно с европейским дискурсом ассоциируется рационалистская традиция: автор призывает «пытаться все происходящее понимать умом, чтобы такое понимание стало национальной добродетелью» (с. 20).

Наконец, «европейскость» в книге коррелирует с понятием цивилизации, которая считается исследователем «высшей формой, высшим этапом культуры» (с. 385), что и завершает положительный облик всех указанных выше характеристик.

Невозможно не согласиться с Кантором в позитивности феномена «европейскости», его позиционирования как идеала для России. При этом автор, нужно отдать ему должное, далек от абсолютного поклонения Западу. Он пишет о «малосимпатичности» европейских верхов (с. 12), по всей видимости, соглашается с Чернышевским в том, что западная мысль не может быть универсальной «отмычкой русских проблем» (с. 298).

Один существенный момент в книге вызывает неприятие. Некоторые государственные деятели в ней поданы как однозначно положительные — во всяком случае, относительно движения России в сторону «европейскости». Петр I именуется не иначе как «культурный герой», по сути, оправдывается введение военно-полевых судов Столыпиным (с. 412-413), осуждается Лев Толстой, «прятавшийся за благодушной идеей ненасилия» (с. 415). В этих главах не может не смущать прямолинейность исследователя, близко знакомого с русской религиозной философией и только что расшатывавшего догматическое мифологическое мышление.

Наверное, существуют определенные пути, которыми не может следовать интеллигенция (в российском значении этого слова). Иначе она осознанно становится циничной интеллектуальной средой, лишенной этических ориентиров. В действительности этот вопрос касается и «европейскости». Может ли она существовать без христианского компонента в его наивысшем смысле? Примечательно, что такие последователи Льва Толстого, как Махатма Ганди и Мартин Лютер Кинг, показали возможность активного социального действия вне насилия.

Интеллигенция зачастую не в силах давать однозначные ответы на текущие политические вопросы. Но в этом ли ее предназначение? Продолжая «веховский» дискурс, отметим, что задача интеллигенции — это ее профессиональная деятельность, построение культуры, где есть место различным точкам зрения.

Следовательно, «любовь к двойнику» можно интерпретировать и по-другому, убрав негативные коннотации, — как тягу к рефлексии. Почему в «Преступлении и наказании» подобиями Раскольникова называют только Лужина и Свидригайлова? Разве Соня не зеркало, где отражаются лучшие качества главного персонажа?

Рефлексирующий человек в России всегда имел и имеет дело с двойниками. Шизофренически в его мозгу переплетаются Европа и Азия, народ и интеллигенция, эволюция и революция, насилие и ненасилие, «героизм и подвижничество», «икона и топор», миф и реальность, автор и повествователь, Декарт и Лакан и т. д.

Выбирая картезианство, Кантор в своей книге то и дело останавливает качели оппозиций. Он показывает достоинства пути «русского европейца», защищая это словосочетание, которое сегодня опять грозит превратиться в оксюморон.

Р. КРАСИЛЬНИКОВ

г. Вологда