№4, 2004/В шутку и всерьез

Устный Шкловский. Вступительная заметка и публикация Э. Казанджана

Поэт Владимир Лифшиц и его жена – художница И. Н. Кичанова были друзьями Виктора Борисовича Шкловского и его соседями по лестничной площадке. Они часто общались с ним, записывали отдельные его фразы, реплики, замечания, порой целые рассказы.

После кончины мужа Ирина Николаевна сохранила сделанные ими записи, но на подготовку их к публикации у нее уже не было ни сил, ни времени. Несколько лет назад скончалась и она сама. По ее просьбе хранителем записей стал я, и думаю, настало время для их публикации.

Некоторые из этих записей мне довелось читать в устных журналах (в Политехническом музее и в Музее-квартире Д. А. Налбандяна), и оба раза аудитория – весьма пестрая по возрасту и составу – очень тепло их принимала. Смею надеяться, что они окажутся небезынтересны и для читателей «Вопросов литературы».

Название «Устный Шкловский» принадлежит авторам записей.

 

«Для того чтобы написать книгу, надо сойти с ума и не верить, что получится.

Эта машина работает и держится только на ржавчине.

(26.9.80)

Вы понимаете, я должен закончить книгу, которую я еще не начал…

(17.6.79)

 

Старики – это те, кто старше меня на два года.

(5.1.77)

У лошадей не бывает инфарктов, потому что они никогда не выясняют отношений…

(О Лифшице.) Володя хороший поэт. Но поэтов у нас заставляют петь тенором, а он не хочет. Поэтому он и занялся «сазоновщиной».

Когда я диктую, Сима1 иногда меня немного редактирует. Получается правильней, но хуже. «Вернемся, однако, к нашему герою…» Мне это не нужно. Я отвоевал право ходить по потолку. С этим примирились. Я единственный, кому это разрешено…

(23.9.76)

В драматургии все должно быть замотивировано. Должно быть замотивировано появление действующих лиц и их уход. Мне говорил Горький: «Я никогда не мог замотивировать приход и уход моих персонажей. Они появлялись на сцене и покидали ее, как мухи влетают и вылетают из комнаты… Единственная моя пьеса, где мне не нужно было над этим думать, это «На дне». Ночлежка. Каждый приходит и уходит когда вздумается…»

(23.9.76)

Вы помните у Мандельштама: «Я изучил науку расставанья»? Ну, а я изучил науку уставанья. Я устал…

(28.8.76)

Я страдаю от сознания своей социальной беззащитности…

(28.8.76)

Когда я был в Риме, мне сказали, что в здешнем университете висит мой портрет. Я не пошел проверять. А вдруг не висит?..

(28.8.76)

(Про повесть Шефнера «Имя для птицы».) Шефнер хороший писатель, но эта повесть мне не понравилась. Он умиляется, жалеет себя, гладит себя по головке. И потом чувствуется, что он рад, что он не еврей, а дворянин…

(28.8.76)

Олеша пил для того, чтобы выпасть из реальной жизни, где нужно все время слушаться… А так, когда он пьян, что с него возьмешь?.;

(28.8.76)

Мы все страдаем от неосуществленного желания дать кому-нибудь по морде…

(28.8.76)

Продавщица в магазине хочет укусить покупателя и не делает этого только потому, что ей мешает прилавок…

(11.6.76)

Телевизор не вынес идиотских передач и сделал себе харакири. Полезли какие- то провода, посыпались гайки, полилось что-то жидкое…

(11.6.76)

По разрешению Ягоды, с его письмом я ездил на Беломор, на свидание с братом, сидевшим в лагере. Письмо Ягоды сделало лагерное начальство очень предупредительным, за мной ухаживали. Когда я уезжал, спросили: «Как вы себя у нас чувствовали?» Огражденный от неприятностей письмом Ягоды, я ответил: «Как живая черно-бурая лиса в меховом магазине». Они застонали…

(11.6.76)

Дурак идет косяком, как рыба на нерест…

(25.5.76)

Один цензор мне сказал: «Ваш стиль очень удобен для сокращений. Выбрасываешь целые абзацы, а как будто так и было…»

Другой цензор, более умный, сказал: «Моя задача в том, чтобы найти в сочинении вашу главную идею – и вычеркнуть. Тогда получается хорошо…»

Это похоже на то, что сказала мне моя мама однажды. Рассказывал ли я вам, что она не признавала моего таланта? Но вот ей довелось прочесть мою статью в «Правде», которую искорежили до неузнаваемости. И она сказала: «В первый раз я поняла, что ты хотел сказать».

(25.5.76)

Рассказывать задуманных вещей не надо. Это все равно что лишать их невинности. Потом будет трудно писать.

(11.6.76)

Ночью я просыпаюсь и в темноте выдумываю свои ненаписанные книги. И я счастлив.

(11.6.76)

Погода стоит плохая, потому что у нас натянутые отношения с Богом…

(11.6.76)

У нас в голове столько паутины, что мухе не пролететь из уха в ухо…

(11.6.76)

Я вру мало. Я выдумываю.

(11.6.76)

Наши обстоятельства можно сравнить с селедкой, завернутой в газету. Газета промасливается и начинает вонять. Тогда поверх этой газеты селедку заворачивают в другую газету. Та тоже промасливается и начинает вонять. Заворачивают в третью и т. д. А затем обнаруживается, что самой селедки вовсе и нет, а есть только промасленные и вонючие газеты…

(8.6.76)

Мы верим свидетельствам современников не тогда, когда они говорят, а когда проговариваются…

(18.5.76)

(О Кутузове.) Внук спросил у Кутузова, когда тот направлялся в действующую армию: «Дедушка, ты сумеешь победить Наполеона?» – «Победить не сумею, но попробую его перехитрить. У меня то преимущество, что я все знаю о нем, а он обо мне ничего не знает».

(18.5.76)

Еще до Бородина Кутузов дал задание тульским оружейникам укоротить стволы ружей (облегчить ружье!) и изготовить большую партию подков для кавалерии, – он уже готовил армию для преследования…

(18.5.76)

Еще задолго до Бородина Кутузов, узнав, что его жена и другие близкие переехали в Москву, дал распоряжение нанимать лошадей и уезжать из Москвы.

(18.5.76)

– Сколько вам лет, Володя?

– Шестьдесят два года.

– Вы принадлежите к поколению случайно не убитых людей.

(21.6.76)

Я умею говорить. И у меня есть что сказать. Но мне не с кем говорить…

(21.6.76)

Когда я был молод, меня познакомили с учеником Павлова, профессором Военно-медицинской академии Кульбиным. Он был очень славный, очень наивный человек. Он мне сказал: «Вы гениальны». Я спросил: какие доказательства? Он сказал: «Вот какие: я зарабатываю 400 р. в месяц. Я буду давать вам в месяц 40 рублей, чтобы вам не надо было бегать по урокам, а чтобы вы только писали. Я буду давать вам эти деньги два года, потом у вас у самого появятся…» Они у меня появились через полгода.

У него была жена, с которой он прожил 50 лет. Она получила очень большое наследство. Она сказала: «Мы живем бедно, я поеду в Гельсингфорс и буду там жить богато». И она уехала. Она бросила его, потому что стала богатой. Сейчас мы этого не понимаем…

(21.6.76)

(Говорили об индийской философии, в частности – о теории переселения душ.) Я не хотел бы после смерти воплотиться в какое-нибудь животное у нас в России. С животными у нас обращаются плохо… Где-то я уже прочел намек, что коров можно кормить торфом…

(21.6.76)

Толстой говорил: «Страдания людей и животных в России неизмеримы…»

(21.6.76)

Я пришел, чтобы рассказать о своем открытии: Дон Кихот, оказывается, знал Дульцинею еще девочкой, знал ее за 12 лет до того, как она стала его Дульцинеей. Знал ее родителей, крестьян… У меня в сценарии Дульцинея появляется только в самом конце, на похоронах Дон Кихота. Она будет уже седая… Она скажет, что никогда не была его женой, и поэтому ей можно присутствовать на похоронах. В Испании жена не имеет права присутствовать на похоронах мужа.

Я живу «Дон Кихотом». Я взялся за эту работу из-за денег, не было денег. А сейчас я ею живу, это мое счастье… Нужда рождает вдохновение. Пушкин много писал ради денег, особенно перед женитьбой. И писал неплохо… «Робинзон» написан Даниэлем Дефо ради денег, он выдавал замуж дочь. К слову сказать, он был не только писателем, но и шпионом, осведомителем… К вдохновению приводит милиция…

(17.5.76)

(На замечание В. Лифшица по поводу того, что «нужда приводит к вдохновению»: видимо, сейчас, когда стал так явно ощущаться недостаток во всем, должна расцвести художественная литература.) Не знаю, не знаю… Вот цены поднимутся, это я знаю точно.

Вы, конечно, знаете, что Николай II имел воинское звание – полковник. Когда военные приближенные захотели сделать его генералом, он сказал: господа, не беспокойтесь о моей карьере…

(12.5.76)

Я видел Распутина. Высокий, с окладистой бородой. Холодные серые глаза, необычного рисунка, какие-то прямоугольные. Умный колдун.

(12.5.76)

В Первую мировую войну мне вручал георгиевский крест генерал Корнилов. Хотел целоваться. А я не хотел. Подставлял щеку…

(12.5.76)

Три поколения Розановых собирали библиотеку русской поэзии. Причем каждая книга обязательно должна была быть в трех экземплярах: один – в переплете того времени, когда она была издана, второй – с автографом, третий – неразрезанный. Эту уникальную библиотеку последний Розанов – профессор Иван Никанорович – завещал Публичной библиотеке с условием, что его библиотеку там не разрознят. Такого условия Публичка не приняла. Сейчас библиотека Розановых находится, кажется, в Пушкинском доме.

(12.5.76) Моя телефонная книжка умирает.

В Библии нет выражения «ложь во спасение», у Прудона нет – «собственность есть кража», Чехов никогда не говорил про ружье, которое в последнем акте должно выстрелить.

Когда-то я по заказу написал статью для «Правды». Критик Лежнев (ныне покойный), который ведал отделом литературы и искусства, статью очень похвалил и при мне начал править. Долго правил. Перечел и сказал: «Так. Теперь получилось говно. Но это еще не то говно, которое нам нужно». И продолжал править. Во время последней войны одно партизанское соединение остановилось в селе, где была неразрушенная церковь. Командир пришел к священнику и сказал: «Батюшка, у нас много раненых, позвольте расположить госпиталь в церкви, это наиболее подходящее помещение». «Что ж, – сказал священник. – Дело Божье. Не возражаю. Только одна просьба: не занимайте алтарь». – «Но как раз в алтаре мы думали устроить операционную, там больше всего света…» – «Ну что ж, – вздохнул священник, – будь по-вашему. Но только одна просьба: пусть в алтарь не заходят женщины». – «И это не получится. Из четырех хирургов у нас три женщины». – «Ладно, – сказал священник, – делайте, как находите нужным, а с Богом я как-нибудь сам договорюсь…»

(18.2.76)

В 1918 году в Самаре мне нужно было по некоторым обстоятельствам на время куда-нибудь скрыться. (Почему, Виктор Борисович? – Эсеровские дела…) Был один знакомый доктор. Он устроил меня в сумасшедший дом. При этом предупредил: только никого не изображайте, ведите себя как всегда. Этого достаточно…

(18.2.76)

Пировали в Ясной Поляне году, примерно, в 1936-м. Писатели. Был там, помню, Бабель. Еще был Лебедев-Кумач, «солнце русской поэзии». Остальных не помню. Ко мне несколько раз подходил глубокий старик, прислуживавший за столом, в прошлом – графский лакей. Предлагал налить бокал. Я отказывался, а он все время подходил. Наконец я сказал: оставьте меня, что вы ко мне привязались?.. Он ответил: «Его сиятельство велели…» После объяснил: «Его сиятельство велели всегда доливать бокалы по шуму. Там, где тише, там и доливать. Чтобы гости шумели ровно…»

(18.11.76)

Когда Оля2 просила Юру3 оформить их брак, тот искренне удивлялся: «Неужели ты намерена жить после меня?..»

(16.5.76)

В Ленинграде долгое время работала в Библиотеке им. Салтыкова-Щедрина сотрудница, старушка по фамилии Люксембург. Полагали, что она еврейка. Однажды в отделе кадров поинтересовались – есть ли у нее родственники за границей. Оказалось, что есть. Кто? Она сказала: английская королева, королева Голландии… Дело в том, что я герцогиня Люксембургская… Поинтересовались, как она попала в библиотеку. Выяснилось, что имеется записка Ленина, рекомендовавшего ее на эту работу…

(16.5.76)

Вторая история: нищая старушка в Ленинграде. Нуждалась, одалживала по рублю. Тоже библиотечный работник. После ее смерти обнаружили среди тряпья завернутый в тряпицу бриллиант таких размеров, что ему не было цены. Выяснилось, что старушка – сестра королевы Сиама, русской женщины. Та в свое время прислала сестре «на черный день» этот бесценный бриллиант. Настолько бесценный, что нищая старуха не решалась его кому-либо показать.

(16.5.76)

Еще про старушек из библиотечных и музейных работников… Б. М. Эйхенбаум, когда его отовсюду выгнали, занялся работой над биографией и сочинениями Вигеля. Ему нужен был портрет Вигеля анфас, а все известные портреты были в профиль. Б. М. два года занимался поисками, в частности в Доме Пушкина на Мойке. Не находил. Однажды разговорился с одной старушкой из библиотеки (филиал Публички на Мойке) и узнал, что та может предоставить в его распоряжение все портреты Вигеля, которые только дошли до нашего времени, в том числе и нужный ему портрет анфас… У старушки была картотека, и все сохранилось. А он два года бегал мимо нее. Очень интересные и образованные старушки были в ленинградских библиотеках.

(16.5.76)

Если бы существовала Большая золотая медаль за самое худшее хозяйствование, то мы бы ее несомненно получили.

(16.5.76)

Мой внук Никита очень хороший мальчик. Он меня любит. Но он совершенно от меня закрыт. И я его не интересую. Мы – два разных государства…

Никто никому не нужен…

(13.2.76)

Мой отец был учителем математики. Он говорил: «Никогда не внушайте ученикам, что что-нибудь очень сложно. Наоборот. Внушайте, что все очень просто, что им ничего не стоит самим все понять и что вы только словно бы очерчиваете кружком то, что они сами уже отлично поняли…»

(13.2.76)

Очень немногим известно, что во время голода именно Л. Н. Толстому пришла мысль подбавлять в тесто (муки не хватало) патоку. Это давало возможность накормить большее число голодающих. Получился хлеб, который сейчас называется бородинским…

(16.2.76)

Мы привыкли мыслить монтажными кусками, вставляя их в свои рассуждения наподобие кирпичей. И редко проверяем правильность этих монтажных кусков изнутри.

(16.2.76)

(Из итальянских впечатлений.) На одном из приемов мне показали одну старую даму в бриллиантах: это маркиза Н. Она член коммунистической партии.

После моего доклада на юбилее Боккаччо в Италии городок, где родился и жил Боккаччо, сделал меня своим почетным гражданином. Они мне все время оттуда об этом пишут. Но оказывается, что для того, чтобы принять это почетное гражданство, нужно чуть ли. не разрешение ЦК. Так мне объяснили в Иностранной комиссии. Теперь они пишут, что приедут сами вручать мне это почетное гражданство. Интересно, как пойдет дело дальше?..

(16.2.76)

Швейцар отеля, где я жил, коммунист. Он попросил меня: «Расскажите мне о Москве, но только хорошее. Все плохое я уже знаю».

(16.2.76)

Когда меня спросили, какие женщины мне больше нравятся, я ответил им сразу: виноватые.

(16.2.76)

Рукопись была настолько плоха, что не годилась даже для возврата…

(23.1.76)

Прочел книгу писателя Н.

  1. Сима – Серафима Густавовна Нарбут (Суок), жена Виктора Борисовича Шкловского.[]
  2. Оля – Ольга Густавовна Суок, сестра Серафимы Густавовны Нар-бут, жена Юрия Карловича Олеши.[]
  3. Юра – Юрий Карлович Олеша.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2004

Цитировать

Шкловский, В. Устный Шкловский. Вступительная заметка и публикация Э. Казанджана / В. Шкловский, Э. Казанджан // Вопросы литературы. - 2004 - №4. - C. 357-377
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке