Не пропустите новый номер Подписаться
№11, 1989/Литературная жизнь

Традиции разделяют и объединяют (Литературы Центральной и Юго-Восточной Европы в водовороте истории)

В наш обиход прочно вошло представление о приоритете общечеловеческих ценностей над классовыми и групповыми, но одновременно мы наблюдаем небывалое обострение национального вопроса практически во всех его разновидностях. В условиях растущих взаимосвязей между странами и народами все более реальным и осязаемым становится прежде несколько умозрительное понятие «мировая литература», но тем настоятельнее выступает проблема национальных литератур, проблема литературных регионов, в сумме своей мировую литературу составляющих.

Все эти сложные сюжеты в тугой по-особому узел сплелись в литературах европейских стран, вступивших после 1945 года на социалистический путь развития. О некоторых особенностях этой межлитературной общности в историческом аспекте и пойдет речь в настоящей статье.

ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ И ЛИТЕРАТУРА

Регионы мировой литературы стали предметом серьезного научного обсуждения относительно недавно – после войны, точнее, в 60-е годы. Одним из импульсов здесь явилась конференция ИМЛИ 1960 года о взаимосвязях и взаимодействии национальных литератур, организованная в связи с разработкой концепции «Истории всемирной литературы». Вопрос о литературных регионах неоднократно поднимался на Международных съездах славистов, на конгрессах Международной ассоциации сравнительного литературоведения, где сталкивались различные принципы деления литературной карты мира на регионы.

Разумеется, вопрос этот существовал и значительно раньше. Традиционным можно считать объединение литератур по принципу языкового родства (славянские, англоязычные, романские и т. п.) и географического соседства (скандинавские, балканские и т. д.). Применяется, особенно по отношению к предшествующим эпохам, конфессиональный принцип: литература католических стран, православного мира, мусульманского Востока и т. п. Одна и та же литература в соответствии с применением того или иного принципа может быть отнесена к разным регионам или группам. Так, румынская литература по языковому признаку принадлежит к романским, по географическому к балканским литературам, а по конфессиональному признаку – к православному миру. Хорватская литература – к славянским, балканским и литературам католического мира и т. д. Каждое такое объединение литератур имеет право на существование и помогает что-то уяснить в облике конкретной национальной литературы. Кроме того, как справедливо говорится во «Вступительных замечаниях» к первому тому «Истории всемирной литературы»: «…зона и регион – понятия подвижные, подверженные историческим сдвигам. Может меняться состав зоны или региона; соотношение между литературами, входящими в состав этих образований, с точки зрения ведущей роли, притягательной силы или темпов развития; сама роль факторов, способствующих формированию и сохранению зон и регионов»1.

Вместе с тем вопрос о литературных регионах совсем не так прост и научно не безобиден – от его решения зависит понимание мировой литературы. Иногда он становится даже аргументом в политических спорах (о чем мы еще будем говорить), и не случайно зачастую разногласия возникают – в силу целого ряда причин – именно по поводу литератур современных европейских социалистических стран.

Новые литературы социалистических стран Европы начинаются после 1945 года отнюдь не с нуля; не с нуля начинается и процесс сближения разных национальных литератур этих стран. И хотя, конечно же, нельзя говорить о фатальной предопределенности настоящего прошлым, многое в современных литературах можно понять только через призму их предшествующей истории. Так, на развитии литератур интересующего нас региона отчетливо отразились превратности борьбы народов за собственную государственность.

Здесь необходимо сделать одно предварительное уточнение. В системе литератур европейских социалистических стран важную роль играет сегодня новая немецкоязычная литература – литература ГДР, которая сформировалась в рамках социалистического немецкого государства: после войны произошло естественное разделение литературы Германии на две ветви в соответствии с разными по своему социальному и политическому строю двумя самостоятельными немецкими государствами. Вхождение литературы ГДР в новое, образованное по общественно-формационному признаку объединение литератур европейских социалистических стран не отменяет, конечно, ее родства с литературой ФРГ и другими немецкоязычными литературами, но требует точного учета всего комплекса ее связей – как генетических, так и современных. Здесь имеет место та самая подвижность литературных регионов, на которую указывают авторы «Истории всемирной литературы».

За этим исключением литературы, о которых мы рассуждаем, принадлежат так называемым малым, то есть относительно малочисленным европейским народам, живущим на территории между европейским Западом и европейским Востоком и веками бывшим вынужденными бороться за свое национальное существование и сохранение национального языка и культуры против экспансии Османской империи с юга и германизации с северо-запада.

Малые народы, малые страны, – но значение их в Европе всегда было важным, а в отдельные моменты – ключевым. Гуситское движение в Чехии предвосхитило европейскую реформацию; на этих странах остановилось турецкое нашествие на Европу. А в XX столетии с нападения на эти страны начинались обе мировые войны. Гитлер не решался развязать войну, не расчленив Чехословакию и не оккупировав промышленную Чехию, не отваживался напасть на Францию, не захватив прежде Польшу.

Государственные образования на территории, занимаемой ныне европейскими социалистическими странами, появились достаточно рано. В VII веке возникло Первое Болгарское царство и государство Само, в IX веке уже существовала Великоморавская держава, в конце X – образовалось Польское государство, в 1000 году – королевство Венгрия. Однако уже в конце XIV значительная часть южнославянских земель была захвачена султанской Турцией. В XVII веке под властью Османской империи оказались земли Венгрии и Румынии. Одновременно расширила свои владения империя Габсбургов, подчинившая себе Словению, Чехию, Хорватию, а к началу XVIII века и Венгрию. В конце XVIII века разделы Польши между Австрией, Пруссией и Россией разрушили последнее самостоятельное государство в данном регионе.

Драматическая борьба народов за национальную государственность наложила свой отпечаток на развитие их литератур. Это справедливо подчеркивает, например, А. Липатов в ряде публикаций, в том число в статье «Проблемы создания общей истории славянских литератур (От средневековья до середины XIX в.)». Однако исследователь, на мой взгляд, излишне абсолютизирует правильную посылку, полагая наличие или отсутствие собственного государства вообще определяющим фактором формирования национальных литератур. А. Липатов пишет: «В сокращении культурных дистанций, наверстывании «исторически упущенного» наряду с разного рода связями с христианским Западом и Югом (Византия) огромное (и, в конечном счете, ведущее) значение имело создание отдельными славянскими народами собственной государственности»2. Но ведь ряд малых славянских народов обрели собственную государственность за пределами того времени, о котором пишет автор, и, по его логике, мы должны были бы отнести их литературы к безнадежно отсталым. На деле же все обстояло далеко не так однозначно. К примеру, чехи утратили государственную самостоятельность, потерпев в 1620 году поражение в битве на Белой Горе, а как раз после этого чешская литература выдвинула фигуру общеевропейского масштаба – Я. А. Каменского, предшественника современной педагогики и создателя наиболее значительного произведения чешской прозы XVII века «Лабиринт света и рай сердца» (1623). Да и в польской литературе, на опыт которой в первую очередь опирается А. Липатов, яркая звезда таланта А. Мицкевича засияла после утраты его страной собственной государственности…

Спору нет, возникновение того или иного государства сопровождается формированием собственной литературы (мы выше об этом говорили на примере литературы ГДР). Но отсюда еще не следует, что складывание национальных литератур напрямую зависит от утверждения национальной государственности. Как раз история литератур Центральной и Юго-Восточной Европы свидетельствует, что формирование национальных литератур в первую очередь связано не с созданием самостоятельных государств, а с борьбой за национальное равноправие, за национальные свободы3, в конечном счете – со всем многосложным процессом формирования современных наций в рамках разных государственных образований. Так, борьба за новую сербскую или новую болгарскую литературу шла в условиях османского владычества, была связана с борьбой против султанского ига. Национальные культуры народов, находившихся под властью Габсбургов, были в гораздо более выгодном положении по сравнению с подданными османских правителей, но все же это было положение угнетенных, против которого решительно выступали передовые деятели Венгрии, Чехии, Хорватии, Словении. Национальные литературы целого ряда малых народов рассматриваемого региона формировались в рамках многонационального государственного образования – Австрийской, затем – Австро-Венгерской империи. Литература этого государства представляла собой своеобразный конгломерат разных национальных литератур со сложной системой внутренних связей и противостояний, который как целое еще практически не изучен нашей (а равно и зарубежной) литературоведческой наукой. Поэтому надо приветствовать выход в свет монографии Д. Затонского «Австрийская литература в XX столетии» (М., 1985), в которой впервые у нас подробно обсуждается вопрос о влиянии на литературу австро-венгерского государственного образования.

Я полностью разделяю высокую оценку этой книги, данную, например, в рецензии Н. Балашова и Н. Павловой в «Литературной газете» (26 августа 1987 года), но хотела бы поспорить с отдельными суждениями автора о литературных взаимоотношениях внутри империи Габсбургов. Мне кажется, что увлеченность исследователя своим предметом – собственно австрийской литературой, которая, с его точки зрения, «по-видимому, была первой литературой Центральной и Западной Европы, которая явственно ощутила приближение новой эры в жизни человечества» (с. 4), – порой приводит его к не совсем точным характеристикам литератур других народов, входивших в состав этой империи.

Д. Затонский с сочувствием вспоминает высказывание 1848 года крупнейшего историка и идеолога чешского Национального возрождения Ф. Палацкого (которого он почему-то называет «чешским националистом») о том, что если бы Австрийской империи не было, ее бы следовало создать. Действительно, Палацкий в то время считал, что от притязаний агрессивной Пруссии и царской России малые народы Центральной и Юго-Восточной Европы могут защититься, только объединившись. Таким объединением ему виделась Австрийская империя, но не та, попиравшая права этих народов, которая существовала на самом деле и которую он критиковал, а обновленная, федеративная, гуманизированная. Кто знает, если бы Австрия смогла пойти по пути, за который в 1848 году ратовали Палацкий и его единомышленники, она, может быть, и не пришла бы к катастрофическому краху в 1918 году. Возможно, такая альтернатива в истории была. Но реальные события развивались иначе. За поражением революции 1848 года последовали годы глухой реакции, усиления национального гнета. Создание в 1867 году двуединой Австро-Венгрии было лишь продолжением той же постоянной войны Габсбургов с порабощенными народами. Не будучи в состоянии справиться с растущим национально-освободительным движением, австрийские правители переложили часть этих «забот» на Венгрию, выделив ее из других подвластных себе стран. По сути, узел затянулся еще туже: с одной стороны, Венгрия в конце XIX – начале XX века повела усиленную мадьяризацию законодательно закрепленных под ее началом словаков и хорватов, с другой стороны, ее собственные интересы ущемлялись подчинением Вене. Австрия, а потом Австро-Венгрия была и оставалась «тюрьмой народов» и тем самым вынесла себе смертный приговор. Ведь даже и Ф. Палацкий впоследствии, особенно после 1867 года, понял иллюзорность упований на свободную Австрию. Как констатирует Т. Г. Масарик в своем известном труде «Чешский вопрос»: «…Палацкий приходит к колларовской идее славянской взаимности… Возрожденческая политика кончается той же славянской идеей, которой она начиналась: решительным русофильством»4.

Разумеется, далеко не все противники габсбургской монархии были или становились русофилами. Антигабсбургский протест имел множество ипостасей. И отнюдь не всегда деятели национальных оппозиций выдвигали идею самостоятельного национального государства: не было такой идеи у Ф. Палацкого, не было ее и у будущего первого президента Чехословакии Т. Г. Масарика в период до первой мировой войны и т. д. – но все они восставали против имперского абсолютизма. Если искать то, что связывало литературы народов, томившихся под господством Габсбургов, тогда на первом месте надо назвать протест против этого господства: он объединял, например, И. Франко с польскими и чешскими писателями, укреплял симпатии чехов к южным славянам, полякам и т. д. (Заметим, что такой же поддержкой пользовался у народов региона протест польских писателей против насильственной русификации и российского абсолютизма.)

Спору нет, австрийская литература, австрийские писатели не несут ответственности за реакционный имперский режим, от которого они сами страдали. И все же вряд ли справедливо только за ними признавать выражение неких высоких «наднациональных интересов страны», а даже самые прогрессивные устремления других национальных литератур расценивать как «центробежные», что, желает этого автор монографии или нет, воспринимается как упрек.

Не могу также не обратить внимание на одну оставшуюся в этой книге описку: «…Киш, Вайскопф, Фюрнберг покинули Австрию (так! – С. Ш.) уже после 1918 года» (с. 82). Э. Э. Киш в разное время жил и в Вене, и в Берлине, но он родился и умер в Праге. Как известно, в Праге родился и учился Ф. К. Вайскопф, там же он вместе с Ю. Фучиком редактировал журнал «Авантгарда» и оттуда в 1928 году переехал в Берлин. Что же касается Л. Фюрнберга, то он переехал из Праги в Веймар вообще только в 1954 году. При чем здесь Австрия? И до 1918 года Чехия, хотя и входила в состав Австрии, называлась Чехией, а уж после создания в 1918 году независимой Чехословакии о какой Австрии, имея в виду Прагу, можно вести речь?

Я готова признать, что в моих возражениях Д. Затонскому проскальзывают давние «центробежные» антигабсбургские настроения. И все же! Я убеждена, что и австрийскую литературу XX века с ее горькими ностальгическими мотивами можно понять глубже и полнее, если точнее оценивать взаимоотношения Австрии с подвластными ей народами и взаимоотношения литератур этой многонациональной страны.

В рассматриваемом регионе Европы на протяжении истории и сегодня государственные границы не совпадали и не совпадают с границами расселения одной нации, с границами одной национальной литературы. Была многонациональная Австро-Венгрия. После первой мировой войны возникли многонациональная Югославия и «двунациональная» Чехословакия. Во многих странах региона существуют национальные меньшинства и литературы национальных меньшинств. Например, венгерская и украинская в Словакии, албанская в Югославии, венгерская в Румынии и т. д. Все это создает сложный, подчас обоюдоострый комплекс проблем, который требует для своего понимания постоянных экскурсов в прошлое, требует отказа от предвзятости, от соблазна универсальных решений.

Развитие литературы, конечно же, связано с государственными структурами, но суть вопроса состоит в характере государственности: реакционный характер Австро-Венгрии вызывал в ненемецких литературах империи по преимуществу отталкивание, протест; относительно прогрессивный характер возникшего в 1918 году чехословацкого буржуазно-демократического государства создал благоприятные условия для расцвета и чешской, и словацкой литературы.

Но все же прежде всего литература связана не собственно с государственностью, а с народом, с его судьбой, которую она своими средствами отражает, осмысливает и – помогает формировать.

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ ВЫБИРАЮТ

Эту главу хотелось бы начать с того, чтобы полностью присоединиться к рассуждению Д. Затонского об относительности значения национальности писателя Австро-Венгрии для определения его принадлежности к той или иной национальной литературе дунайской империи. Д. Затонский прав, говоря: «язык – это единственно надежный код» (с. 79), прав он и когда подчеркивает, какую важную различительную роль играет «выбор ориентации». Я бы еще продолжила эту мысль: для «выбора ориентации» чрезвычайно важно «культурное самосознание», сознание того, человеком какой национальной культуры ощущает себя автор.

Известно, что великий венгерский поэт-романтик Ш. Петефи был вообще-то славянского происхождения. Его матерью была словачка Мария Грузова, а отец Иштван носил фамилию явно южнославянского типа – Петрович; одним из любимых гимназических учителей будущего поэта был словак Штефан Корень. Но мало кто может сравниться с Петефи по значимости вклада в становление венгерской национальной литературы.

По-венгерски писал свои первые стихи крупнейший словацкий поэт конца XIX – начала XX века П. Орсаг-Гвездослав. Потом он изменил свою культурно-политическую ориентацию и соответственно язык. В «Истории словацкой литературы» автор главы о Гвездославе Л. Кишкин так рассказывает об этом: «Этому немало способствовали образованные земляки начинающего поэта… приобщавшие его к словацкой поэзии и пробуждавшие в нем патриотические чувства. Сказалось здесь и влияние семьи. Однажды молодой поэт, присутствуя на свадьбе в своем родном местечке, произнес речь на венгерском языке. Его мать, которую он нежно любил, ничего не поняв из его выступления, горько заплакала. Случившееся потрясло сына и в какой-то мере также предопределило избрание им своего пути».

Приведу еще одну цитату из той же «Истории» – о видном словацком поэте XX века Я. Смреке: «Обучение в Модранской школе шло на венгерском языке, преподавалась там и латынь, а вот основы словацкой грамматики будущий словацкий поэт постиг только благодаря тому, что помогал наборщикам в местной типографии»5.

Гвездослав и Смрек преумножили славу словацкой поэзии, но, сложись их жизнь несколько иначе, они вполне могли стать и венгерскими поэтами.

Иногда национальность варьировалась в пределах одной семьи. Так, отец чешского поэта С. К. Неймана известный пражский адвокат С. Нейман происходил из онемеченного польского рода, но считал себя чехом, был чешским патриотом и деятелем старочешской партии, а его родные сестры писались немками.

Конечно, человек не волен выбирать себе родителей, не волен выбирать язык, на котором произнесет свои первые слова. Но речь идет о том, что в многоязычной Австро-Венгрии национальная принадлежность, принадлежность к той или иной национальной культуре и литературе, могла быть и моментом выбора, результатом жизненных обстоятельств. От этого вопрос о национальной культурной принадлежности отдельного писателя не только не становился непринципиальным, а, напротив, приобретал особую остроту – именно как момент осознанного выбора, индивидуального самоопределения, а не послушного следования «законам крови». Во всех случаях здесь требуется строгий учет множества факторов, множества составляющих.

Позволю себе остановиться еще на одном примере – на культурно-национальной принадлежности ф. Кафки – уроженца Праги, по национальности еврея, писавшего свои произведения по-немецки. К какой национальной литературе его отнести?

В «Краткой литературной энциклопедии» дается однозначный ответ: Кафка – австрийский писатель (т. 3). А вот в «Истории немецкой литературы» в трех томах, созданной учеными ГДР (на русском языке издана в 1985 году), в связи с Кафкой употребляется специальный термин «пражская немецкая литература».

Очевидную смену научных приоритетов в нашем литературоведении можно проследить на том, как к этому вопросу подходил в 60-е годы Б. Сучков и как теперь подходит Д. Затонский. Б. Сучкова интересовало прежде всего место писателя в системе литературных методов, отношение его творчества к реализму и декадансу. В предисловии к первому у нас однотомнику Кафки о его культурно-национальной принадлежности говорится следующее: «Отец Кафки, равнодушно относившийся к еврейской ортодоксии, послал своего сына учиться в немецкую школу, где Кафка приобщился к немецкому языку и немецкой культуре, найдя в ней свою духовную родину»6. Вопрос об «австрийскости» Кафки Б. Сучкова не занимает вообще. А вот Д. Затонский, посвятивший Ф. Кафке главу в уже упоминавшейся книге «Австрийская литература XX века», останавливается на этом вопросе специально. О Ф. Кафке он пишет: «Еврей по происхождению, пражанин по месту рождения и жительства, немецкий писатель по языку и австрийский писатель по культурной традиции» (с. 173). Автор употребляет термин «пражская немецкая литература», но полагает, что это всего лишь вариант литературы австрийской.

Моя же точка зрения иная. Как многие другие исследователи, в том числе немецкие и чешские, я считаю, что пражская немецкая литература, тем более после 1918 года, – это самостоятельная немецкоязычная литература. Пусть небольшая. Хотя, впрочем, какая же она небольшая, если в ней есть Кафка! А ведь еще и Э. Э. Киш, и Л. Фюрнберг, и другие. Да, конечно, немцев в Праге было всего несколько десятков тысяч, но немецкая языковая и культурная среда в чешской столице, несомненно, существовала: немецкие гимназии, немецкий университет, немецкие театр, газеты и журналы. В культурном отношении пражские немецкие писатели тяготели скорее к Берлину, чем к Вене. Об этом свидетельствуют факты биографии Кафки (который свои произведения печатал в немецких изданиях), а также Вайскопфа и Фюрнберга. Тем не менее, на мой взгляд, пражскую немецкую литературу было бы неверно рассматривать и просто как вариант немецкой литературы. Это именно самостоятельная литература, малая, как и ряд других литератур Центральной и Юго-Восточной Европы, но самостоятельная, со своими характерными признаками.

Современная чешская исследовательница И. Виздалова так пишет о пражских немецких писателях XX века: «Общие черты их творчества произрастают из глубинной гуманистической позиции, отрицания шовинизма и из дружеского отношения к национальным, литературным и культурным устремлениям славянских народов, особенно чехов»7.

Исследователь проблем пражской немецкой литературы П. Эйснер выдвинул концепцию «тройного гетто», в котором эта литература пребывала: «немецком», «немецко-еврейском» и «буржуазном». Мне же кажется более точным рассуждение М. Брода, который одну из причин расцвета этой литературы видел в переплетении импульсов четырех разных культур: немецкой, еврейской, славянской и австрийской.

  1. «История всемирной литературы», в 9-ти томах, т. 1, М., 1983, с. 9.[]
  2. »Советское славяноведение», 1987, N 3, с. 45. []
  3. Об этом, в частности, на материале болгарской литературы пишет Г. Гачев в статье «Просвещение – от общества или от государства?» – «Вопросы литературы», 1989, N 7.[]
  4. Т. G. Masагуk, Ceskб otбzka. Nase nynejsi krise, Praha, 1948, s. 129.[]
  5. »История словацкой литературы», М., 1970, с. 207 – 208, 356. []
  6. Б. Сучков, Мир Кафки. – В кн.: Ф. Кафка, Роман. Новеллы. Притчи, М., 1965, с. 6. []
  7. »Tvorba», 1989, N 9, s. 4. []

Цитировать

Шерлаимова, С.А. Традиции разделяют и объединяют (Литературы Центральной и Юго-Восточной Европы в водовороте истории) / С.А. Шерлаимова // Вопросы литературы. - 1989 - №11. - C. 31-65
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке