№3, 1998/XХ век: Искусство. Культура. Жизнь

Тише едешь – лучше будешь

Подхватывая ноту К. Исупова с риском вызвать гнев коллег, дерзну все же заострить проблему: зачем? Неужели нам мало всевозможных «историй» и «курсов», осевших на библиотечных полках? Конечно, страсть к написанию оных – дань почтенной филологической традиции, возникшей не вчера и не у нас. Но все же ясно: практическая их ценность если и не равна нулю, то по крайней мере сомнительна. Студентов многотомные «кирпичи» отпугивают, а узкие специалисты к ним равнодушны. Созданные в советскую эпоху, как правило, авторскими коллективами, эти памятники литературоведческой мысли востребованы ныне разве что аспирантской «соискательской» молодежью. Кроме «Истории всемирной литературы», мучительно рождавшейся в секторах ИМЛИ к 50-летию Октябрьской революции как плановая работа, можно вспомнить «Историю русской литературы» в трех томах под редакцией Д. Д. Благого. Академическая солидность трехтомника не вызывает сомнений, как, впрочем, и очевидная, почти неизбежная обзорность даже наиболее выдающихся образцов русской классики. Структура издания – нетрудно догадаться – подчинена известной концепции триумфального шествия критического реализма в России; ведь реализм – «магистральная линия литературного развития». Все прочие «измы» не более чем оттеняющий фон для главного «героя» 1.

Рядом два издания «Истории русской советской литературы», трех- и четырехтомное (тоже юбилейное), где самым увлекательным чтением были разделы хроники литературной жизни, составленные соответственно принципам периодизации по томам. Пафос такой «истории» – триумфальное развитие социалистического реализма в СССР. Кто не вписывался в жесткую политизированную схему, оставался за пределами общего литературного процесса. Отсюда то, что мы называем «белыми пятнами» на литературной карте.

Напротив, в досоветскую эпоху популярными были не труды «группы товарищей», а персональные версии «курса», объемлющие подчас громадные периоды: «со времен Петра Великого до наших дней» (А. Скабичевский), или обобщающие эволюционный путь отдельного литературного вида, как, например, «История русской критики» И. Иванова, «Очерки истории русской цензуры» того же Скабичевского и др. Любое из перечисленных исследований имело прямое отношение к истории отечественной художественной литературы: тут вам и движение литературной мысли, и литературный процесс, и внелитературные факты, представленные в «ассортименте», и собственно исторические эпизоды, не говоря уже о политических нюансах, сопутствующих едва ли не каждому литературному факту.

Принадлежность автора какой-либо версии к определенной филологической школе, разумеется, накладывала отпечаток на общий характер издания и сказывалась в приемах анализа. Однако всех сближала естественная потребность обобщить и классифицировать разрозненные явления национальной литературной мысли. Если принять во внимание, что параллельно возникали «курсы» и «очерки» по истории русской общественной мысли (Р. Иванов-Разумник, Г. Плеханов), то станет очевидной мощная гуманитарная тенденция, лежащая в основе нашего образования и самообразования. Она жива и по сей день, подтверждением чему – все обозначенные выше типы литературоведческого исследования: «история», «курс», «очерки», «лекции» и т. д. Эту живучесть можно объяснить неизбывным влечением к системному подходу в изучении литературы. Не случайно многие участники «круглого стола» говорят о предпочтительности культурологического варианта новой истории литературы (русской литературы XX века, в частности). И все-таки я повторяю свое крамольное «зачем». Или лучше так: зачем торопиться? Слишком многое в судьбах больших писателей остается неизученным, что-то еще не издано, а что-то несправедливо забыто, поэтому поспешные выводы в рамках «истории» могут оказаться курьезными. В сущности, мы только-только начали понимать серебряный век во всей его полифонической сложности, но дальше нас ждет серьезное испытание русской литературой советского периода (советской литературой), по которой В. Брофеев уже справил шумные поминки2. Влекомые модой единомышленники Ерофеева, войди они в авторский коллектив новой «истории», рискуют попасть в комическое положение того гимназиста-шестидесятника из стихотворения Л. Мартынова, который под влиянием своих кумиров-демократов наскакивал на Пушкина, Лермонтова, Фета. В итоге —

Пушкин с Лермонтовым стоят на месте,

И на месте, с Писаревым вместе,

Зайцев с Фетом и курсистка рядом встали.

Словом, все в порядке, честь по чести,

На своем достойном пьедестале.

Не хватает только гимназиста!

Информационные потоки, обрушившиеся на нас в последние десятилетия, обязывают работать на опережение, избегать любых схем и умозрительных конструкций, пусть даже заманчивых. Не гораздо ли целесообразнее сосредоточить усилия на конкретных историко-литературных участках, отрабатывая новые методы исследования с учетом вновь открывшихся обстоятельств, как сказали бы ревнители правосудия. Что-то не припомню свежей и капитальной работы о В. Гроссмане, авторе романа «Жизнь и судьба». Нечего назвать об И. Эренбурге, кроме «хроники» Б. Фрезинского и В! Попова, но это другой жанр. Может быть, есть что-либо новое о Е. Замятине, о К. Паустовском? – увы! Назову также О. Форш, С. Сергеева-Ценского, В. Панову, Ю. Германа (нарочно беру очень разных писателей): их творческий опыт нуждается в серьезном осмыслении. По-прежнему в тени остаются классики русского зарубежья: Д. Мережковский, А. Амфитеатров, И. Шмелев. Иные из них даже не переиздаются. Мне возразят, что, во-первых, одно другому не мешает (то есть создание «истории» отдельным «портретам») и, во-вторых, сошлются на изменение «издательской модели», стиль книготорговли и вообще на экономическую ситуацию. Кто-то наверняка напомнит, что без понимания общих вопросов невозможно ответить и на частные. Каждый будет прав по-своему. Например, Г.

  1. Здесь нелишне напомнить, что чуть позже В. Кожинов, соглашаясь с Л. Тимофеевым в оценке «основного направления» в русской литературе, предложил, однако, уточнить дефиниции и снять «общий ярлык» критического реализма, прикрепленный к литературе «от Пушкина до Чехова». Кожинов настаивал на введении понятия «ренессансный реализм» или «реализм ренессансного типа», но, кажется, не был услышан историками литературы (В. Кожинов,К социологии русской литературы XVIII – XIX веков (Проблема литературных направлений). – В кн.: «Литература и социология. Сборник статей», М., 1977, с. 159, 175 – 176). История вопроса тесно связана с популяризацией научного наследия М. Бахтина. В другой статье, вызвавшей острую дискуссию, Кожинов писал, что после Бахтина ему стало «неопровержимо ясно»: поэма Гоголя «Мертвые души» – «это не сатира, это искусство «ренессансного типа» – другой термин здесь подобрать трудно» (В. Кожинов,К методологии истории русской литературы. – «Вопросы литературы», 1968, N 5, с. 77). Для оппонентов Кожинова столь же неопровержимой оставалась оценка «Мертвых душ», данная еще Белинским.[]
  2. В. Ерофеев, Поминки по советской литературе. – «Литературная газета», 4 июля 1990 года.[]

Цитировать

Поварцов, С.Н. Тише едешь – лучше будешь / С.Н. Поварцов // Вопросы литературы. - 1998 - №3. - C. 89-98
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке