Не пропустите новый номер Подписаться
№3, 2011/Теория и проблематика

Теоретическая история, диалектика и риторика русской литературы

Методы и методики

Какой мы видим историю русской литературы

И. КУЗНЕЦОВ

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ, ДИАЛЕКТИКА И РИТОРИКА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

История русской литературы является опорным курсом в подготовке всякого гуманитария. Преувеличить значение этого курса невозможно. На любом филологическом факультете любого российского вуза на историю русской литературы отводится максимальное количество учебных часов, и преподавание дисциплины осуществляется с той наибольшей полнотой, которую в состоянии обеспечить кадровый состав данного заведения.

Тем более досадной предстает методологическая неустроенность самого курса истории русской литературы. История нуждается в периодизации. История русской литературы в этом смысле не является исключением. Но принципы, на которых осуществляется выделение периодов в ней, далеки от основательности. Как правило, периодизация привязывается к принятому членению социальной истории. В древнерусской эпохе выделяются литература Киевской Руси, литература периода феодальной раздробленности и монголо-татарского ига, литература Московского царства, литература «смутного», то есть «переходного», XVII столетия. В анамнезе периодизаций XIX века находится связь с этапами освободительного движения. Границами периодов в литературе ХХ века выступают Октябрьская революция и Великая Отечественная война.

Такой принцип не является удовлетворительным и не должен сохранять свой приоритет бесконечно. Необходимы твердые основания собственно филологического свойства, которые позволили бы представить историю русской литературы как логически сообразный, внутренне скоординированный процесс. При этом необходимо, чтобы русская литература виделась на этих основаниях как целое: и книжность Средневековья, и литература Нового времени — в их неразрывной связи и преемственности.

В настоящей статье мы предлагаем разработку таких оснований — возможно, как их вариант. Назовем сразу же те моменты, которые выступают в качестве опорных. Ниже в ходе изложения эти моменты будут раскрыты.

Первое. История литературы как целого должна носить теоретический характер: это история развития литературы.

Второе. Развитие литературы диалектично, оно есть само диалектическое становление слова, данное нам во временной протяженности.

Третье. Развитие литературы — это развитие речевой коммуникации, и на него влияют законы коммуникации, а следовательно, история литературы риторична.

Теоретическая история. О теоретической истории литературы в начале 1970-х годов стал говорить Д. Лихачев. Он сформулировал принцип такой истории и ее отличие от «традиционных» историй, преследующих задачу в подробностях осветить определенный период развития национальной литературы. «Цель теоретической истории другая, — писал Лихачев. — У читателя предполагается некий необходимый минимум знаний, сведений и некоторая начитанность <...> Исследуется лишь характер процесса, его движущие силы, причины возникновения тех или иных явлений, особенности историко-литературного движения данной страны сравнительно с движением других литератур»[1].

Сама по себе цель, сформулированная Лихачевым, — выявить общий характер и движущие силы литературного развития — ставилась и прежде. На понимание причин литературных явлений ориентировал историческую поэтику А. Веселовский: «отвлечь законы поэтического творчества <...> из исторической эволюции поэзии»[2]. В начале ХХ века замысел исторической поэтики получил развитие в диахронической трактовке: как теоретической дисциплины, проясняющей законы литературной истории — а точнее, литературной эволюции. Исторический и эволюционный подходы последовательно различались на рубеже ХХ века. Так, П. Сакулин в начале 1920-х качественно противопоставил историю литературы, изучающую предмет в контексте действия внешних каузальных (социальных, психологических) факторов, и историческую поэтику, подчеркнув, что литературная эволюция рассматривается последней дисциплиной. «Эволюция — развитие явления «по природе», как выразился еще Аристотель, а история изучает конкретный процесс, обусловленный действием каузальных факторов. Поэтому <...> предпочтительнее было бы и самую науку называть «эволюционной», а не исторической поэтикой. Во всяком случае, историческая поэтика есть лишь разновидность поэтики вообще, то есть дисциплина теоретическая, отличная от истории поэзии, от истории литературы»[3], — писал Сакулин. А несколько лет спустя П. Медведев (М. Бахтин) искал единства «науки о литературе во всех ее отделах (теоретическая поэтика, историческая поэтика, история литературы)»[4]. Противопоставление исторической поэтики — истории литературы было в 1920-е годы общим местом филологической науки. Идея теоретической истории генетически восходит к проблемной области исторической поэтики.

Исходя из задач теоретической истории, Д. Лихачев усматривал в развитии древней русской литературы наличие четырех эпох: «эпохи стиля монументального историзма (X-XIII вв.), Предвозрождения (XIV-XV вв.), эпохи второго монументализма (XVI в.) и века перехода к литературе типа Нового времени (XVII в.)»[5]. Эти эпохи выделялись ученым, как он сам писал, в значительной мере на основе «чувства стиля»: стиля, объединяющего культурное творчество в литературе, живописи, архитектуре того или иного времени. Однако потребность в методологическом укреплении теоретической истории отчетливо осознавалась Лихачевым как ближайшая научная задача. Литература как целое, считал ученый, в отличие от отдельных произведений или текстов, представляет собой «макрообъект», сами правила функционирования которого еще должны быть выявлены. «Построение теоретической истории русской литературы требует усовершенствования самой методики исследования литературы, как некоторого макрообъекта. Выработка этой методики — дело будущего»[6].

Конец ХХ и первое десятилетие XXI века отмечены неоднократными заходами исследователей в область теоретической истории русской литературы с целью выработки взгляда на последнюю как на целостную диахроническую систему. В этом направлении ориентирован ряд работ И. Смирнова[7]. Близкие по характеру задачи, решаемые весьма различными средствами, так или иначе ставились М. Виролайнен, И. Есауловым, А. Ужанковым[8]. Л. Левшун предложила концепцию развития книжности X-XVII веков[9]. В. Луков ввел специальный термин «историко-теоретический подход»[10], возводя его содержание к методу лихачевской теоретической истории. В недавнем нашем исследовании построена модель развития русской словесности с момента ее возникновения в ХI веке до современности[11]. Стабильность интереса к теме побуждает думать, что «будущее», о котором писал Лихачев, настает, и методика исследования «макрообъекта» нуждается в предельной конкретизации.

Целостность макрообъекта. Новизна представления о русской литературе как макрообъекте предполагает прежде всего феноменологическое отношение к этому макрообъекту. Необходимо понять, что есть русская литература в своей качественной сути и как она отличается от всего, что не есть она сама. Литература не может быть понята только формально, как корпус текстов. Допустив такой подход, мы бы утратили основания для каких-либо содержательных классификаций материала и возможность исторического видения предмета. Следует предполагать некое сущностное смысловое единство, проявлением которого литература выступает. Относительно трактовки такого единства имеется авторитетная филологическая традиция, восходящая к немецкой науке рубежа XVIII и XIX столетий. В. фон Гумбольдт писал, что языки «всегда в подлинном и прямом смысле творятся нациями как таковыми»[12]. Следовательно, ими же творятся и национальные литературы. Исходя из предложенного В. фон Гумбольдтом определения, мы вправе рассматривать литературу как способ осуществления национального сознания. Единство этого сознания сообщает национальной литературе смысловую целостность и статус предмета.

В истории существовало и существует множество национальных типов культурного сознания. Соответственно, и порождаемые ими литературные традиции весьма различны. Поэтому русскую литературу следует рассматривать как не только единую, но и особую диахроническую систему. И конечно, при этом оригинальные памятники следует с самого раннего периода отличать от переводных.

Д. Лихачеву был свойствен иной взгляд на особость древней русской литературы. Этот взгляд определялся тем, что в своей модели теоретической истории ученый акцентировал общность восточнославянских и южнославянских литератур на раннем этапе их становления. При этом он подчеркивал воздействие на них древнеболгарской «литературы-посредницы», адаптировавшей византийские и европейские влияния. Представление о первоначальной общности славянских литератур побуждало Лихачева возражать против деления древнерусской литературы на оригинальную и переводную составляющие. Ученый писал о феномене «трансплантации», в ходе которой переводные памятники как бы прививались к новой почве и трансформировались на ней переписчиками в соответствии с национальными культурными воззрениями[13].

Однако параллельно с «трансплантированными» возникали и оригинальные памятники, отмеченные значительным своеобразием. В той же работе Лихачев констатировал, что «оригинальные произведения заметно отличались от переводных по своему художественному строению»[14]. Деление на оригинальную и переводную составляющие не напрасно применялось во всех историях средневековой русской словесности XIX и XX веков. И в конце ХХ столетия В. Топоров писал о разнице культурных ролей этих составляющих: «Разумеется, в XI в. на Руси уже существовала переводная литература <...> Переводные тексты с их поэтической образностью оставались обширным и плодотворным резервом для складывания древнерусской литературы, но элементами активной истории они становились лишь по мере своего собственного преодоления <...> включения в иные рамки с подчинением новым заданиям»[15].

Поэтому будем далее исходить из того, что лишь оригинальные произведения могут рассматриваться как «элементы активной истории», как релевантные факты, способные свидетельствовать о развитии национальной литературы. А. Михайлов, характеризуя диалектику литературного процесса, подчеркивал: «История литературы целостна и органична именно как история литературы национальной»[16]. Если мы рассматриваем русскую литературу в ее историческом развитии как макрообъект, то следует сохранять взгляд на этот макрообъект как на особое образование, качественно отличное от смежных. Логично рассмотреть становящуюся русскую литературу только в составе ее оригинальных произведений, в наибольшей степени отразивших национальное содержание русской культуры.

Итак, единство русской литературы начиная с первых лет ее существования обеспечивалось тем, что в своей оригинальной части она выступала и выступает способом бытия национального сознания. Рассмотрим поэтапно развитие русской литературы, по возможности строго отличая ее от всех прочих областей культурной деятельности.

Диалектика письменности и устной словесности. Существует традиция начинать историю русской литературы с упоминания так называемого «фольклора», то есть устной словесности, которая рассматривается как контекстный фактор возникновения древней русской литературы. Однако и в названной традиции по-разному рассматривался вопрос о стадиальности этих двух явлений. В историях древней русской словесности XIX века, начиная с первого и в известном смысле прототипического учебника Н. Греча[17], устная поэзия неизменно ставилась на хронологически предшествующее письменным памятникам место[18]. Но уже в конце XIX века А. Пыпин выступил с критикой такого принципа. Прямо начав свою историю литературы с вопроса, «где поставить ее (народной поэзии. — И. К.) памятники в историческом ряду литературного развития», он подверг сомнению «обычай начинать историю литературы с памятников народной словесности, которые являются таким образом как бы основою, исходным пунктом этой истории»[19]. Пыпин считал, что такой подход может выглядеть справедливым в том случае, если «литература в самом деле развивалась последовательно из своих народных стихий»[20]. На российской же почве, как известно, дело обстояло иначе. Литература, то есть книжность, была принесена в виде готового корпуса переводных текстов; и народная поэзия, как это показал в своем труде Пыпин, испытала немедленное влияние со стороны книжности и продолжала испытывать его на протяжении всех веков их сосуществования[21]. Справедливым представляется следующее суждение Пыпина: «Очевидно, что, ставя эту позднюю форму народной поэзии во главу историко-литературного построения, мы производим смешение явлений и нарушаем историко-литературную связь и последовательность: до книжной литературы ставится явление, образовавшееся между прочим из элементов этой же книжной литературы <...> и наоборот, после ставится книжная литература, возникшая вне всяких ее влияний»[22].

Как видно, генетический подход, когда народная словесность видится как ступень, предшествующая литературе, не позволяет понять подлинный характер отношений народной поэзии и литературы. «Мы не вправе в угоду генетической точке зрения упразднять принципиальную разницу между устным поэтическим творчеством и литературой»[23], — писал П. Богатырев. На чем же основывалась эта «принципиальная разница», как соотносились письменность и устная словесность на раннесредневековом этапе?

В начале настоящей статьи говорилось, что диалектический подход к литературе как предмету является одним из исходных пунктов нашего суждения о ней. Диалектический подход носит сквозной характер: он неразделимо направляет и феноменологическое понимание предмета, и трактовку его становления, то есть динамического, исторического бытия. Диалектика видит всякий предмет как факт становления сущности («одного», единичности) в ином. Одно и иное соотносятся как тезис и антитезис, синтезируются в становлении и существуют как факт24. Мы исходим из того, что отношения русской литературы и фольклора, письменности и устной словесности в эпоху раннего Средневековья следует понимать диалектически. Если в качестве предмета теоретической истории берется русская литература, то ее развитие есть не что иное, как ее диалектическое становление. Будем считать аксиомой, что русская литература начинается с принятия христианства, поскольку именно тогда письмо стало культурно маркированной дискурсивной практикой[25]. В таком случае письмо и есть то самое одно, которое становится в ином устной словесности[26]. Становление письма в среде устной словесности выступает как имманентный принцип развития русской литературы в средневековый период.

Этап установления письма. Письменность и устная словесность в эпоху раннего Средневековья различались по целому ряду параметров. Различной была прагматическая направленность высказывания: письменное слово ориентировалось диахронически, в «большом времени» (М. Бахтин), тогда как устное — синхронически, то есть осуществлялось в конкретной коммуникативной ситуации[27]. Письменность существовала в «дневной» культуре, «культуре «духа и ума»»[28]; тогда как устная словесность обреталась в «ночной» культуре «мечтания и воображения». Содержательно письменность зиждилась на двух основных темах, христианской и исторической, которых устная словесность не касалась[29]. В социокультурном отношении письменность бытовала лишь в очень немногочисленном слое, состоящем из княжеской аристократии и духовенства: детей «нарочитой чади», которых, по слову Киевской летописи, князь Владимир стал отправлять «на учение книжное». Д. Лихачев нашел возможным говорить и о двух типах «авторства» в раннесредневековой русской словесности: «глашатай» религиозных истин в письменности и лиро-эпический «певец» в устной поэзии[30].

Суммируя перечисленные различия, можно охарактеризовать начальный этап развития русской словесности как этап установления (спецификации, маркирования) письма. В это время (XI-XII века) происходило разделение риторик книжности и устной словесности. Институциализация письменности противопоставила ее устной поэзии, так что письмо оказалось маркировано в культурном отношении. Дальнейшая культурная жизнь разворачивалась в пространстве письменного слова. С этим связана его опора на риторическую технику и специальные приемы текстопостроения[31]. Становящаяся книжность нуждалась в регламентированных и регламентирующих культуру текстах: византийскую модель литературной системы предстояло наполнить собственным материалом[32]. Наполнение жанровой системы совершалось в продолжение XI-XII веков. В этом «наполнении», созидании космоса, «тела» книжной культуры и состояла сущность этапа установления письма.

Этап интерференции. Однако так обстояло дело не всегда. Только на начальном этапе развития письменность тяготела к нормативным приемам организации текста по образцам книжной риторики. Положение изменилось самое большее через полтора века: об этой перемене можно судить по созданию «Слова о полку Игореве», письменного памятника, возникшего под влиянием устнопоэтической традиции[33]. Сам факт того, что в «Слове о полку Игореве» лиро-эпический «певец» становится субъектом книжного слова, свидетельствует, что на исходе XII века литературное развитие пришло к критической точке. Письменное слово, ранее противопоставлявшее себя устному, стало утрачивать свою маркированность.

Так, в XIII столетии изменяется характер книжной проповеди. Показательны в этом отношении «Слова» Серапиона Владимирского, которые отличает ослабление книжно-риторического начала. Расширение фактической аудитории Серапиона, включавшей наравне с «ученой дружиной» и простых людей, проявилось в том, что в стилистике его «Слов» характерные приемы ораторского искусства сочетаются с образностью, свойственной народной поэзии. В то же время, в продолжение XIII века развивался и трансформировался жанр воинской повести, генетически восходящей к устному героическому эпосу. Воинская «Повесть о разорении Рязани Батыем», складывавшаяся в разных редакциях в данный период, использует приемы устной поэзии: это гиперболизация, образ «битвы-пира», на котором построен рассказ о Евпатии Коловрате, особые фразеологические клише. Однако образность и мотивировки событий подвергаются характерной «книжной» христианизации. Герой повести, князь Юрий Ингваревич, обращается к дружине: «Се бо я, брат ваш, напред вас изопью чашу смертную за святыа Божиа церкви, и за веру христьянскую, и за очину отца нашего великого князя Ингоря Святославича»[34]. Выявляется первенство идеи христианства перед родовыми ценностями: «Святыя Божия церкви» и «вера христьянская» называются Юрием Ингваревичем прежде, чем «очина», в качестве предмета защиты. «Рука книжника сказалась на привнесении христианского мотива <...> загробной жизни в «царстве небесном» в награду за почетную смерть за Родину. Внимание читателя уже переключается в новую область понятий; обязательность исполнения воинского долга подтверждается обещанием «небесной награды»»[35].

Как видно, начала христианской письменности и народной поэзии в XIII столетии стали соприкасаться. В противоположность обособлению письма, характерному для этапа его установления, в литературе XIII века стало осуществляться сближение письменной и устной риторик. В литературном развитии время приблизительно с конца XII до начала XIV века предстает как этап интерференции письменного и устного слова. Содержание этого этапа заключалось в том, что дискурсивные модели, свойственные устной и книжной словесности, стали тяготеть к объединению. О том, как далеко зашел этот процесс, свидетельствует дискуссионность вопроса о генезисе «Жития Александра Невского», созданного на рубеже XIII и XIV столетий. Гипотеза о том, что первоначальным вариантом произведения была воинская повесть[36], подвергалась убедительной критике[37], однако опровержения не получила. Полемика вокруг «Жития Александра Невского» показательна тем, что это произведение фиксирует завершающую стадию процесса сближения риторических манер книжности и устного героического эпоса. Они объединяются как две повествовательные традиции, сущностные различия между которыми утрачивают релевантность.

Этап тематизации. Сближение устной и книжной риторик направило развитие русской словесности в новое русло. Начиная с XIV века внимание писателей все последовательнее обращалось к эмпирическому миру, к «земным» реалиям. Лихачев, характеризовавший эту эпоху как русское Предвозрождение, усматривал у тогдашних писателей, преимущественно церковных, стремление «найти общее, абсолютное и вечное в частном, конкретном и временном»[38].

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2011

Цитировать

Кузнецов, И.В. Теоретическая история, диалектика и риторика русской литературы / И.В. Кузнецов // Вопросы литературы. - 2011 - №3. - C. 181-224
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке