Не пропустите новый номер Подписаться
№12, 1987/Хроники

Страницы старого календаря

1

– Как там живет Машенька Куприна? – громко спросил наш ответственный редактор Алексей Сурков, вернувшись только что из Парижа в 1945 году.

Оказывается, этот вопрос задал ему в Париже Иван Бунин.

Машенька Куприна – Мария Карловна Иорданская (редактор отдела информации «Литературной газеты») – сидела в общей проходной полутемной комнате напротив двери, через коридорчик ведущей на улицу. В самом темном углу.

Два маленьких окошечка в этой комнате были в противоположной стороне, там сидели технические секретари, стояли впритык друг к другу два стола, а на них – телефоны (тоже два), которые непрерывно звонили.

Столик Марии Карловны стоял у застекленных библиотечных полок, расположенных углом. Сзади нее в кресле сидела обычно наш библиотекарь, она же – бюро проверки. Многие сотрудники оседали тут, чтобы проверить, посоветоваться, поговорить. Был это шумный, трудовой и даже озорной угол.

Надо сказать, что озорство шло и от самой Марии Карловны, потому что советы редакционные, я помню, она давала самые лихие. Шутила и радовалась шутке.

То была знаменитая женщина своего временя: первая жена Куприна, вторая жена Иорданского, редактора широко известного либерального, демократического журнала «Современный мир». Сама Мария Карловна в течение многих лет была издательницей этого журнала и принимала живое участие в литературной жизни того времени.

Потом, много лет спустя, листая тома писем Горького, я обнаружила ее имя и в сносках, и в примечаниях, и в письмах. И даже прочитала о письме Горького, прямо обращенном к ней: Горький просит ее напечатать в журнале рецензию на появившуюся тогда книгу. В примечаниях сказано, что М. К. Иорданская ответила Горькому 16 февраля 1911 года.

Сейчас она сидит, склонившись над статьей. Седые волосы шпильками заколоты в пучок, на ногах – вытертые суконные боты с металлическими застежками, она в пальто, застегнутом на все пуговицы, кроме верхних, а шея – открыта. На левой руке перчатка, на правой тоже перчатка, но с отрезанными пальцами. Это ее собственное изобретение, она держит ручку и привычно, ловко водит по статье.

Она старше всех в редакции, но почему-то о ее возрасте я подумала теперь, а не тогда. Потому, мне кажется, что было захватывающе интересно все, что она делала и говорила. И лицо у нее – значительное и живое. Глаза молодели от смеха, а смеялась она охотно и часто, благородный умный рот. Иногда мне казалось, что она похожа на Книппер-Чехову – то молодую, то старую, а иногда при случайном повороте лампы в этой полутемной комнате отчетливо проступали ее совсем молодые черты.

Я даже рассказала ей об этом – какой вижу и представляю ее. Она на другой день принесла старую фотографию, и мы обе согласились, что я была права. И обе были очень довольны этим.

Потом она напишет книгу воспоминаний. А сейчас с удивительными подробностями рассказывает о Куприне, Бунине, Леониде Андрееве, Чехове и Горьком. Всех она отлично знала и часто видела.

…Собрались как-то вечером друзья, было много знаменитых людей и среди них – Леонид Андреев. Куприн пришел с опозданием и (как я поняла – из ревности, хотя она не сказала прямо так) содрал скатерть с накрытого к ужину стола. И все-все, все блюда, вина, фрукты, полетело на пол.

Столько еды!

– Вот именно, – подхватила она и стала рассказывать, что стояло на столе.

– Боже мой, с ума можно сойти! – восклицали все вокруг.

А Мария Карловна весело смеялась.

Сейчас я понимаю, что в нашей придавленной длительным недоеданием жизни она не случайно вспомнила этот стол, а я не случайно запомнила его так отчетливо.

Как живет Машенька Куприна? На этот вопрос нельзя было получить от нее прямого ответа. Живет с подругой. А потом я узнала (стороной донеслось), что живет она вместе с первой женой Иорданского, съехались и так живут. И одиночеством повеяло, и тайной, которую я не смогла тогда понять.

Но как было хорошо влететь с мороза в редакцию, открыть дверь и первой увидеть ее в большой комнате за ее столиком, всегда встречающую тебя улыбкой или шуткой. Ее низкий голос, ее веселый смех, ее фраза:

– А вы знаете, какой снег шел, когда Александр Иванович Куприн…

Потом, когда в 60-е уже годы я прочитала книгу ее воспоминаний («Годы молодости»), я подумала, что таких неженских воспоминаний не читала даже у мужчин.

Дело не в том, что я когда-то не смогла разгадать ее тайн, дело в том, что она вообще не считала возможным делиться тайнами ни со мной, ни с будущими своими читателями.

А книга – талантливая, естественная, живая. Подлинные разговоры, реальные встречи, невыдуманные истории. Речи самого Куприна переходят в ее рассказы о нем. Она сама постоянно присутствует в книге и ведет повествование. Они вместе ездят к Чехову, они обсуждают, читают, спорят. Они – в реальном потоке реальной жизни и истории.

Читая книгу, я вспоминала, как когда-то в редакции Мария Карловна говорила о правде в семейных отношениях. Речь шла не о верности и изменах, а о правде в оценке книг и рукописей – она считала, что писатель не может прожить без такой правды у себя дома. И приводила много примеров.

В книге своей она вспоминает, что не понравилось ей когда-то начало «Поединка». Куприн взял и разорвал рукопись. А она собирала ее потом по клочкам, клеила на папиросной бумаге и восстановила все написанное. И изнутри участвовала в творчестве, помогала то незаметно, то активно.

Я надеялась, что, дочитав книгу, узнаю, почему они разошлись. Но нашла скупую фразу о том, что они расстались, но до конца его жизни сохранили дружеские отношения. Это не просто сдержанность, это позиция. И она подкреплена другими эпизодами. Вот один – необыкновенно яркий. Умирала от сердечной болезни ее приемная мать – Давыдова, издававшая журнал «Мир божий», жена знаменитого виолончелиста, директора Петербургской консерватории. Журнал пользовался большой популярностью и печатал систематически Горького, Леонида Андреева, Бунина, Куприна, Мамина-Сибиряка и многих других (потом в течение многих лет он назывался «Современный мир»).

В последнюю ночь жизни Давыдова посадила рядом свою двадцатилетнюю дочь, которой по завещанию оставляла издание журнала, и приказала сжечь все письма писателей. Она сказала: «Письма… Гончарова… брось в камин и как следует размешай золу».

Почему она поступила так? Потому что свято выполняла волю Гончарова, завещавшего это друзьям. Гончаров считал «величайшим неуважением» к памяти умершего, «когда в его письмах роются посторонние любопытные люди…».

Дальше были сожжены и другие письма… Мария Карловна сразу же рассказала об этом Куприну и привела слова Гончарова. Куприн принял сторону Гончарова, но, подумав, добавил, что все, что относится к творчеству, надо сохранять.

Потом в статье о Кнуте Гамсуне Куприн напишет слова, вероятно, навеянные этой историей с письмами: «…нахожу, что лишнее для читателя путаться в мелочах жизни писателя, ибо это любопытство вредно, мелочно и пошло».

Мария Карловна с сочувствием приводит эту фразу, видно, выношенную ими вместе.

2

Вдруг по редакции пронесся крик:

– Женю Пельсон вызывает Поликарпов!

Женя Пельсон – литсотрудник отдела информации, Д. Поликарпов – член редколлегии и оргсекретарь Союза. Но в те времена никто не удивился этому.

Не удивилась и сама Евгения Осиповна. Вытащила пудреницу и припудрила свой маленький носик, стала прихорашиваться, кокетливо и мило улыбнулась всем и отправилась в путь.

Пришла она назад довольно быстро и сообщила, что Поликарпов на нее кричал и ругательски ее ругал. Он встретил ее громогласным вопросом:

– Скажите, какие мои произведения вы читали?

Евгения Осиповна мялась и под грубым его нажимом вынуждена была признаться, что не читала его произведений.

– Тогда почему же вы назвали меня писателем? – снова закричал Поликарпов.

Оказывается, в заметке об обсуждении в Союзе, которую она писала, было сказано, что в прениях приняли участие следующие писатели… И в перечне стояло имя Поликарпова.

Был очень груб, рассказывала Евгения Осиповна, не предложил весть. Потом буркнул:

– Чтобы это больше никогда не повторялось… Это действительно не повторялось.

Поликарпову посылали все статьи, все заметки – в рукописях или гранках.

Иногда в редакции появлялся он сам с толстым портфелем. Сорока (как мне казалось тогда) лет, волосы рыжеватые, зачесаны наверх, узкое лицо, глаза под нависшим лбом, подбородок, резко выдвинутый вперед. Садился за стол технического секретаря в нашей общей комнате. Из портфеля вынимал гранки и рукописи, раскладывал их аккуратно по разным сторонам, в две кучки – эта пойдет, эта не пойдет, эта годится, эта не годится…

Помню, он не хотел, чтобы была напечатана статья об одном писателе. Статья называлась «Шинель Грушницкого». Сурков сказал:

– Из-за этой статьи я не буду с тобой ссориться.

Он ответил:

– А я бы на твоем месте поссорился, – и ушел, сбросив в корзину статью.

«Литературная газета» печатала отрывки из неоконченной поэмы Твардовского «Дом у дороги» – необыкновенные то были стихи. Твардовский начал ее писать в 1942 году, а в феврале 1946 года завершил работу.

Добавлю, что поэма будет напечатана в этом же, 1946 году в журнале «Знамя», номер 5 – 6.

Но Поликарпов тяжело сопротивлялся.

26 февраля, в месяц завершения поэмы, за три-четыре месяца до ее выхода в свет (то были сдвоенные номера журнала), на заседании президиума Союза писателей обсуждается новая поэма Твардовского.

2 марта 1946 года «Литературная газета» печатает отчет.

Постоянная рубрика газеты «В Союзе советских писателей СССР». А ниже – «Дом у дороги» А. Твардовского.

Памятуя наказ Поликарпова, автор заметки вообще никого не называет писателями и находит хитроумные формулировки – «участники обсуждения», и далее следует:

Цитировать

Берзер, А. Страницы старого календаря / А. Берзер // Вопросы литературы. - 1987 - №12. - C. 183-194
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке