№4, 1999/История литературы

Слово и словесность на пути к литературе

Выполнено в рамках проекта, финансировавшегося Российским гуманитарным научным фондом.

Всякое становление, скажет философ, есть единство бытия и предбытия: все, что только-только нарождается, одновременно еще не существует и уже существует. Для русской литературы такое промежуточное состояние между двумя полюсами – «уже есть», но «еще нет» – растянулось на столетия.

К началу XVIII века литература в России уже есть; есть уже целый фонд национальной «книжности», в основном церковной, но также и светской: как-никак за плечами у страны было уже девять веков Письменности и полтора столетия книгопечатания.

Одновременно литературы нет – нет и быть не может. И еще долго не будет.

Литературы нет, и она невозможна, ибо общество все еще остается суммой корпораций, где все от века предустановлено и нет ни понятия о личности, ни условий для самодеятельного литературного труда; корпорации же литературу не пишут. Лишь одинокий голос Аввакума вдруг прозвучал здесь недавно, но вот ведь что: и этот воитель, один в поле своем, на самом-то деле воюет во имя сохранения – во имя неприкосновенности! – старого уклада церковной жизни, и весь раскол-то с самого начала идет о том, не грех ли великий есть «исправление книг» – тех книг, кои на самом деле уже сто лет как в том нуждались.

На вызревание условий для светской публичной литературы потребовался весь XVIII век.

Некогда летопись «новой русской словесности» вели от Петра I, и на то были свои резоны. При всех тех страшных потерях, коими для России обернулось петровское царствование, совершенный им переворот действительно нес в себе по меньшей мере возможность новой литературы – нес хотя бы уже тем, что вырывал общество из тенет закоснелого Московского царства. Лучше всего здесь сказать вслед за Пушкиным: «…Россию поднял на дыбы…», – сколько в этом рывке было движения вперед, так и осталось вопросом, явственно виден лишь порыв прочь от старого, а там и прорыв в нечто для России новое. К какому именно новому, это решалось уже без Петра и отнюдь не по заданной им программе: сплошная полоса пертурбаций и политических потрясений – шесть царствований за тридцать семь лет! – от большинства его деяний не оставила и следа.

В свое время Лейбниц уверял Петра в том, что в России тем легче и скорее можно насадить просвещение, чем менее она исторически к тому подготовлена. Петр и без того готов был насадить здесь все что возможно и невозможно, а с тем вместе и новую литературу, и журналистику, и издательское дело… Многое, возможно, и было бы сделано, не будь культура последней вещью, о которой помышлял в неусыпных своих трудах первый российский император. Его деяния на этой ниве суть скорее череда начинаний – эпизодичных, непоследовательных и мало между собой связанных.

Вот он намеревается учредить кадетский корпус, но по великой своей страсти к мореплаванию вместо оного учреждает «математическую и навигацкую школу» в Москве, которую, впрочем, скоро оставляет без средств к существованию, а затем переводит в Петербург, где из нее делают Морскую академию. В 1701 году в Москве на Красной площади его повелением возникла «комедийная хоромина», руководить которой было поручено какому-то золотых дел мастеру, а писать и разыгрывать пьесы – дьякам и подьячим Посольского приказа, – оказалась ли сия труппа совершенно неспособна к делу или явились иные затруднения (сами «артисты» уже через пару лет жаловались на то, что они «платьем и обувью обносились и испроелись»), только через пять лет «за именным великого государя указом» театр на Красной площади был разобран на слом; в 1720 году Петр вновь предпримет попытку создать свой театр, на сей раз в Петербурге, но и из этого ничего не получится. Путешествия по Европе оставляют молодого царя с мечтой об Академии наук в России, и разговор о том идет по крайней мере с 1712 года, но дело трогается с места лишь в 1724 году, когда самому императору оставалось жить несколько месяцев. Он вводит новый гражданский шрифт, и сотни типографских рабочих, наскоро обученных, бьются над новым делом, в то время как великих трудов требовала работа и с привычным- то славянским алфавитом: книг при Петре было издано в два раза больше, чем за два предшествующих столетия, но при анализе вдруг выясняется, что преимущественно то были перепечатки старой духовной литературы, «роспись» же новых книг оказывается очень и очень скромной1.

Официальная переписка того времени полна сетований на ужасающие условия жизни в новоучрежденных школах и академиях.

«Ежели школе быть, то потребны на содержание ее деньги, а буде даваться не будут, то истинно лучше распустить, понеже от нищенства и глада являются от школяров многие плутости… Не только проели кафтаны, но истинно босыми ногами ходя, просят милостыни у окон…»

«42 гвардейца не ходили в учение затем, что стали наги и босы» (Из писем генерал-адмиралу Апраксину) 2.

«Священников неволят на всяком погосте строить школы и велят учить разным наукам, – а чем школы строить и кому быть учителями и каким наукам учеников учить и по каким книгам учиться и откуда пищу иметь и всякую школьную потребу приискать – того определить не умеют, только говорят: впредь указ будет» (Современник (архиепископ Иов) о цифирных школах. 1710 год) 3.

Никак оно не выходило по Лейбницу: неподготовленное общество не обнаруживало той самой скорой готовности к просвещению, какой был вправе ожидать от него автор знаменитого изречения «все к лучшему в этом лучшем из миров».

Из источников узнаем, что знаменитые петровские «Ведомости» – газетка в восьмушку листа, тиражом всего в 100 экземпляров и ценой в две копейки – порой не расходились и наполовину; некоторые книги, преимущественно учебники, печатались неслыханными для того времени тиражами – до полутора тысяч экземпляров, но спроса на них не было, и они штабелями оставались в типографиях, где их заливало первым же наводнением; из созданных по губерниям цифирных школ, куда велено было набрать «для науки молодых робяток из всяких чинов людей», те «робятки» бегут и бегут: с 1716 по 1722 год по всей России было записано учениками 2 тысячи человек, выучилось триста; что до самих школ, то их из сорока двух, учрежденных при Петре, к середине века осталось лишь восемь, а там позакрывали и их.

Культурный слой общества ничтожно мал, а подспудная приверженность старине неискоренима, – именно этим объясняется то, что начиная с петровских времен и всю первую половину XVIII века не центр, а окраина государства, – главным образом Киевщина, шире всего открытая европейским влияниям, – дает деятелей будущей литературы. Вообще же в течение всего XVIII века российскому сочинителю – вплоть до Державина, Дмитриева и Карамзина – как на роду было написано явиться на свет не в Москве и не в Петербурге, а весьма и весьма далеко от столиц, чтобы затем осуществить полную перипетий, в иных случаях просто невероятную в глазах современников, судьбу.

Такова биография и первого публициста петровской эпохи Феофана Прокоповича.

Феофан родился в 1681 году в Киеве в купеческой семье, учился в Киево-Могилянской академии – одном из лучших учебных заведений Южного края. На этом ординарная часть его биографии заканчивается – начинается неординарная. Окончив Академию, Феофан отправляется не куда-нибудь, а в Рим, чтобы поступить в «православную иезуитскую коллегию» (тогда было и такое). Учился любознательный малоросс столь успешно и оказался вскоре столь искушен в богословии, философии и древней литературе, что на него обращается благосклонное внимание самого Папы. Феофан принимает католичество и по выходе из коллегии учительствует в католических школах, но затем возвращается в Киев, вновь переходит в православие и получает место все в той же Киево-Могилянской академии. Он преподает пиитику и риторику, философию и богословие: по всем этим наукам им были составлены руководства, для своего времени замечательные полным отсутствием в них какой бы то ни было прежней схоластики. Здесь же он сочинил и поставил «трагедокомедию»»Владимир», где Креститель Руси отстаивает свое дело в борьбе с беспросветно темным и косным языческим жречеством, – аллегория, почти и не скрывавшая взгляда молодого высокообразованного богослова на современную ему церковную жизнь. Посвящена трагедия была Ивану Мазепе – гетману Украины и патрону, «добродию», Академии.

В скором времени, впрочем, молодого профессора красноречия увлекли за собой иные стихии. После Полтавской победы в 1709 году Киевом проезжал Петр; Феофан столь восторженно и энергично приветствовал его «Победной песнью» и церковной проповедью, что был немедленно приближен и возвышен – сначала до кресла ректора Киевской академии. С этой кафедры он отныне превозносит петровские преобразования и всячески обличает силы, им противостоящие, особенно в церковных кругах. Как сочинитель он совершает эволюцию от проповеди к публицистике, а от публицистики к сатире, – ив этом уже явно присутствует по-настоящему литературный элемент, тем паче что он еще и сочиняет какие-то «песенки», до нас, впрочем, не дошедшие. Постепенно в его выступлениях звучат уж совсем радикальные мысли: он оспаривает учение о превосходстве духовной власти над светской и даже авторитет духовенства в делах образования. Все это столь созвучно антицерковным настроениям Петра, что Феофану теперь просто прямая дорога в Петербург, ко Двору, куда он и был затребован в 1716 году. С этого времени Феофан Прокопович – главный пропагандист Двора; его положение лишь слегка пошатнется по смерти Петра, но затем поправится, и с российского политического Олимпа он уже не сойдет.

Петр свершил свое жизненное поприще, оставив по себе государство в таком состоянии, что и при полном своем равнодушии к управлению государством Екатерина I, войдя в дела, пришла в ужас и изумление: правительственные указы ее времени производят впечатление чрезвычайных мер, принимаемых во спасение крестьянства и страны в целом. Время крутых преобразований в России надолго закончилось: в течение следующей четверти века мы видим лишь разрушение институтов петровской государственной машины – не по торжеству какой-то реакции, а по той лишь причине, что в государственной казне не было средств для обслуживания этой машины.

Тем замечательнее, что правительство Екатерины доводит до конца последние петровские проекты, и уже в 1726 году в Петербурге открывается Императорская Академия наук, или, по-тогдашнему, «Десьянс-Академия».

Впредь всему тому, что в России будет учреждено, предстоит долгая жизнь.

Что до Академии, она начинает очень скромно: в ее штатном регламенте, подписанном еще Петром, значатся Президент, три десятка профессоров – все из Германии, один библиотекарь и четыре русских переводчика. Петр предполагал иметь здесь еще двенадцать российских студентов, но в России своих «студиозов» в таком количестве сразу не нашлось, и по нескольку учеников, вслед за учителями, в первые годы выписывали из Германии же. Впрочем, ни тогда, ни в последующие десятилетия особой проблемы в том не видели; настанет время, и «немецкий элемент» в Академии, по общему мнению, изживет себя, но пока он с великой пользой работает на российскую науку: семейство математиков Бернулли, Леонард Эйлер, историки Миллер, Байер и Шлецер, библиографы Л. и И. Бакмейстеры и многие другие академики – выходцы из Германии петербургскими своими трудами положили начало целым отраслям научного знания в России.

С Академией наук в России образовался не только общенациональный научный, но и литературный центр. Здесь устроена типография – самая большая в России; она, а долгое время только она, обслуживала и науки словесные; здесь же работала и единственная на тогдашний Петербург книжная лавка. Впрочем, развития литературного элемента в культуре пока не видно, и причины того лежат в обществе.

Общество и культура послепетровского времени являют собой Вавилон со все углубляющейся пропастью между наречиями и, следовательно, субкультурами и людьми. В церкви говорят на старославянском; в государственных присутствиях – на том, что получилось после наплыва в русский немецкого, и вообще государственный лексикон с его прокурорами, обер- прокурорами и ратушами, Берг-, Мануфактур- и Юстиц- коллегиями сплошь онемечен; без немецкого не обойтись и в армии, а что до флота, то весь его технический лексикон пришел из Голландии, и, как выяснится, это очень затрудняет подготовку русского матроса; официальный язык науки – латынь; начинающаяся литература явно тяготеет к украинизмам и полонизмам, а силлабическая система стихосложения, господствующая в поэзии, целиком и полностью заимствована из Польши; на улице и в быту люди говорят на том «природном» русском, что от века развивался сам собой; между тем у знати в моду начинает входить французский, и для многих дворянских семей он скоро сделается первым языком.

В 30 – 40-е годы язык науки и культуры у официального Петербурга – немецкий: «Санкт-Петербургские Ведомости», издаваемые Академией с 1727 года, первый год и печатались-то только на немецком, лишь на втором году стали с основного, немецкого, издания делать сильно сокращенный русский перевод, – таким двойным изданием газета выходила и в дальнейшем. Впрочем, на русское издание и спросу-то особого не было: выясняется, скажем, что из посланных в Москву в 1728 году двадцати экземпляров «Санкт-Петербургских Ведомостей» лишь «пять было продано годовым подписчикам, а на 1729 г. сверх прежних пяти подписчиков оказалось новых пять или шесть, да и те жаловались на дороговизну газеты» 4.

В послепетровском сверхмилитаризированном государстве культура финансируется, конечно же, по «остаточному принципу», – как то, впрочем, тогда делалось и в других странах. В любом случае интересна дошедшая до нас роспись российского государственного бюджета на 1734 год, где читаем, что при 8 млн. рублей годовых расходов по отдельным статьям шло: на армию и флот 6 млн. 478 тыс. рублей; на содержание Двора и на казенные постройки – соответственно 260 и 256 тыс. рублей; на центральное управление – 180 тыс.; на дела Коллегии иностранных дел – 102 тыс.; на придворное конюшенное ведомство – 100 тыс.; на жалованье высшим государственным сановникам – 96 тыс.; на две академии – наук и морскую – 47 тыс.; на жалованье учителям средних школ и почему-то проходящим по той же статье геодезистам – 4,5 тыс. рублей.

Со временем, однако, в культуре завязывались новые узлы. Анна Иоанновна дарует дворянству право получать домашнее образование под условие являться время от времени на специальные смотры и подвергаться экзаменам; другими указами предписывалось открывать школы для детей фабричных рабочих и даже обучать солдатских детей в особых школах и за казенный счет. Но главным событием российского просвещения в это время было учреждение Санкт-Петербургского Шляхетного кадетского корпуса: год открытия корпуса – 1732 – можно считать и важной вехой в истории российской литературы.

«Сим первым полезным учебным заведением Россия обязана Немцам. В царствование Анны Иоанновны, когда они у нас неистовствовали, безжалостно терзали Россию, грабили ее, унижали, был однако же между ними один знаменитый муж, который не довольствовался дарить наше отечество победами, но и думал о внутреннем его благе. Имя Миниха ярко блестит среди воспоминаний того мрачного времени.

Его мыслию создано, его стараниями, попечениями устроено первое в России военное училище. При недостатке в средствах к домашнему воспитанию, при стремлении сравниться в познаниях с господствовавшими тогда Немцами, лучшие дворяне, самые вельможи почитали милостию определение детей в Сухопутный Шляхетный кадетский корпус, как он тогда назывался. Знатные и иностранцы, разумеется, в сем случае предпочитались. Впоследствии, при Елисавете Петровне, когда основатель корпуса Томился в ссылке, рассадник просвещенных воинов, им насажденный, процветал все более и более, и даже наследник престола был назначен его шефом…

…Под его управлением образовались в корпусе почти все государственные люди, прославившие царствование Екатерины II…» 5.

Идея была в том, чтобы готовить российское дворянство не только к военной, но и к гражданской службе, а с тем вместе и к придворной жизни. Это означало, что на место сугубого утилитаризма, в каковом дворянство воспитывалось при Петре, пришли новые цели: стали говорить о российском «жантильоме» – дворянине, который к месту и на поле брани, и на службе, и в аристократическом салоне, и у себя в поместье; он, должен быть всесторонне обучен, иметь отменные манеры и быть справным в фехтовании, верховой езде и танцах. В программе новообразованного Кадетского корпуса поэтому в одном ряду с фортификацией и артиллерией стоял «гуманиор» – история, география, право, словесность и языки, танцы и декламация; при этом, что уж было совсем в новинку, кадетам предоставлялось право иные курсы выбирать по собственному вкусу и разумению, – не первые ли шаги в том процессе «раскрепощения дворянства», который длится до Екатерины II и ее «Жалованной грамотой дворянству» завершается?

С падением Миниха из Корпуса были удалены немцы и немецкое жестковатое начало уступило место началу французскому, а идеалом становится Версаль и парижский аристократический салон. Кадетам теперь разрешено посещать не только придворные, но и непридворные балы: здесь у них встречи и знакомства, разговоры и амуры, общение с русской аристократией и иностранцами…

Ясно, что надо всем этим уже витает дух литературы, изящной словесности. Так оно и было. Студенты Корпуса пишут оды и рассуждения, а во время практики – ее проходили при Дворе – подносят эти сочинения Анне Иоанновне; они учатся декламации и упражняются в ней в придворном театре; для них устроена библиотека, куда выписаны иностранные газеты и журналы. Похоже, в Корпусе даже складывается первое в России литературное общество; так это или нет, но через двадцать лет именно здесь начнет выходить первый в России чисто литературный журнал – «Праздное время в пользу употребленное». И вообще со временем из этих стен выйдет не один российский литератор: самое славное имя в плеяде выпускников Корпуса – это, конечно же, Александр Сумароков, основоположник новой российской драмы (в чем ему, кстати сказать, немало содействовали кадеты Корпуса, ибо именно они разыгрывали первые его трагедии), но также М. М. Херасков, столь много потрудившийся на благо литературы в Москве, и В. А. Озеров, популярнейший драматург пушкинской поры.

Но это в будущем, пока же сочинитель при преемниках Петра, как то было и прежде, является в публичную жизнь и литературу с самых дальних точек российской ойкумены. Такой путь свершают, каждый по-своему, и два поэта, первенствующих в годы правления Анны Иоанновны, – князь Кантемир и Василий Тредиаковский.

Носитель татарской фамилии, сын молдавского господаря, потомок – по материнской линии – византийских императоров, князь Антиох Кантемир как Провидением был избран для того, чтобы показать, из каких дальних, почти внеположных России, источников формировался тип первоначального российского литератора. Он родился в Константинополе в 1709 году и первые годы своей жизни провел, будучи обучаем греками и по-гречески; в семье при этом говорили на итальянском; лишь на седьмом году жизни Антиоха детям был приискан русский воспитатель. Впрочем, по великой любви главы семьи, князя Дмитрия Кантемира, ко всяческим наукам в доме царил настоящий культ русской книжности; сопутствуя отцу в походах и путешествиях, Антиох еще полнее вжился в язык, культуру и жизнь России.

Со временем его, по тогдашним обычаям – загодя, записывают в гвардейский полк.

На сочинительство его благословил не кто-нибудь, а сам Петр.

«Десятилетний сын князя Кантемира Антиох, записанный солдатом в гвардии его, поднес Его Величеству сочиненную им проповедь на Греческом языке купно с переводом оной на Российский. Монарх тотчас прочел ее, и найдя ее правильно сочиненною, толико был тем доволен, что в Воскресный день привез его с собою в церковь Заиконоспасского училищного монастыря и повелел ему проповедь сию с кафедры произнесть вслух во всех» 6.

Скоро князь Антиох уже слушатель новоучрежденной Академии наук, где самое большое впечатление на него производят лекции Бернулли по математике и Гросса по этике. Он внимательнейше следит за новой европейской литературой, выписывая себе книги чуть не по всем отраслям знаний. Во взгляде своем на государство он сторонник «просвещенного деспотизма» – столь мало проку для дел просвещения ожидает молодой аристократ от дворянства и духовенства.

  1. Ср. мнение Д. С. Лихачева о царствовании Петра как о наиболее нелитературном периоде в истории России.[]
  2. Цит. по: С. Князьков, Очерки из истории Петра Великого и его времени, СПб., 1914, с. 478, 486.[]
  3. Цит. по: А. С. Архангельский, Русская литература XVIII века, кн. 1, Казань, 1911, с. 17.[]
  4. См.: П. Н. Берков, История русской журналистики XVIII века, М.-Л., 1952, с. 63 – 64.[]
  5. »Воспоминания Ф. Ф. Вигеля», ч. 1, М., 1864, с. 13 – 14. []
  6. И. И. Голиков, Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России…, т. 10, М., 1839, с. 33 – 34.[]

Цитировать

Никуличев, Ю. Слово и словесность на пути к литературе / Ю. Никуличев // Вопросы литературы. - 1999 - №4. - C. 110-134
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке