№3, 2010/История русской литературы

Сатира К. Рылеева «К временщику». Опыт историко-литературного комментария

 

Опыт историко-литературного комментария

В начале декабря 1820 года, с опозданием на месяц, вышел октябрьский номер либерального петербургского журнала «Невский Зритель». В журнале было помещено знаменитое стихотворение К. Рылеева «К временщику. Подражание Персиевой сатире «К Рубеллию»».

Автор этого стихотворения — хрестоматийно известный поэт-декабрист. Яркий, неординарный, наделенный многочисленными талантами человек, Рылеев и делами, и стихами сильно повлиял на литературный процесс 20-х годов. Кажется, никто из серьезных исследователей не берется оспаривать этот факт.

Однако сегодня уже понятно, что личность поэта-декабриста сильно мифологизирована. «Сразу после казни декабристов начал складываться миф о Рылееве: трагический финал отбросил отблеск на всю предыдущую жизнь, на существовавшие в постоянном взаимовлиянии поэтическое творчество и житейскую биографию, отчетливо высветив его путь — от сатиры «К временщику» через предчувствия «Войнаровского» и «Наливайки» к Сенатской площади и кронверку Петропавловской крепости», — справедливо считает С. Фомичев1. Биографический миф отнюдь не способствует изучению творчества Рылеева; многие вопросы в данном случае не только не разрешены, но должным образом и не поставлены.

Утверждение это относится, в частности, к сатире «К временщику». Нельзя сказать, что сатира эта была обойдена вниманием исследователей, однако спектр исследовательских мнений о ней небогат. Первый биограф Рылеева Н. Котляревский писал, что «с литературной стороны сатиру нельзя признать удачной: прозаические архаизмы, условныя метафоры, деревянный стих относят ее из XIX века в век ХVІІІ-й. Но она зла, непомерно зла <…> Так воинственно был настроен Рылеев в эти еще вполне мирные годы своей жизни»2. А не склонный преувеличивать роль Рылеева в литературе В. Маслов называл, тем не менее, эту сатиру гражданским актом, «отражением <…> общественного возмущения и недовольства»3деятельностью правительства. Высказывания, близкие к подобным, можно встретить в работах В. Семевского, М. Нечкиной и многих других историков и филологов. В целом можно сказать, что изучение рылеевского текста ни на шаг не продвинулось от мемуарного высказывания друга Рылеева декабриста Н. Бестужева: «Это был первый удар, нанесенный Рылеевым самовластью»4. Высказывание это весьма эмоционально, но, к сожалению, мало информативно.

Остается открытым вопрос, каким образом столь «антиправительственное» произведение могло появиться в легальной печати, почему «гражданские» и «воинственные» интенции Рылеева не были вовремя пресечены цензурой и правительством. Ничего не известно ни об обстоятельствах написания и публикации этого текста, ни о конкретных последствиях этой публикации. Данная статья призвана хотя бы отчасти этот пробел восполнить.

«Рубеллий! трепещи…»

И современники, и исследователи знали, что сатира Рылеева восходит к опубликованному в 1810 году в журнале «Цветник» стхотворению М. Милонова «К Рубеллию. Сатира Перcиева»:

Царя коварный льстец, вельможа напыщенный,

В сердечной глубине таящий злобы яд,

Не доблестьми души — пронырством вознесенный,

Ты мещешь на меня презрительный свой взгляд

………………………………………………………………………………………….

Мне ль ползать пред тобой в кругу твоих льстецов?

Пусть Альбий, Арзелай — но Персий не таков!

Ты думаешь сокрыть дела свои от мира

В мрак гроба? Но и там потомство нас найдет;

Пусть целый мир рабом к стопам твоим падет,

Рубеллий! трепещи: есть Персий и сатира!

После 1810 года сатира «К Рубеллию» была несколько раз републикована; в последний раз при жизни автора в 1819 году, за несколько месяцев до появления сатиры «К временщику». К строчкам об Альбии и Арзелае, составляющих круг льстецов Рубеллия, Милонов давал примечания: «Альбий — мздоимец, кровосмеситель и убийца. Арзелай — страшный невежда»5. В 1819 году это примечание было опущено.

В момент публикации сатиры Милонову было всего 18 лет; за год перед тем он с отличием окончил Московский университет. Но он был уже известным поэтом: печататься начал еще студентом. В истории русской литературы Милонов — фигура трагическая. Подававший большие надежды, сотрудничавший со всеми ведущими литературными группировками начала XIX века, к концу 10-х годов он спился и в 1821 году умер, не дожив до тридцатилетия. Современники сравнивали его «огромный талант» с «прекрасною зарей никогда не поднявшегося дня» и замечали, что «фактура стиха его была всегда правильна и художественна, язык всегда изящный».

Милонов был разносторонне образован: в его творчестве сочетаются сатира и элегия, дружеское послание и бытовая зарисовка. Он был не только поэтом, но и переводчиком, «подражал Горацию и, за неимением фалернского вина его, переводил и римское вино на русские нравы или русский хмель…»6. Кроме Горация объектом его переводов и подражаний были, прежде всего, Ювенал и Буало.

В советской историко-литературной традиции сатиры Милонова часто оценивались как гражданские, почти «декабристские». «При всей своей отвлеченности и подражательности политическая сатира Милонова была своеобразным и значительным явлением в русской поэзии начала XIX в. и сыграла определенную роль в деле формирования гражданской лирики декабристской эпохи», — утверждал В. Орлов7. Ю. Лотман и М. Альтшуллер писали о том, что Милонов был пропагандистом «высокой гражданской сатиры, подготавливавшей поэтическую практику декабристской поэзии эпохи Союза благоденствия»8. Подобный подход не изжит и в настоящее время.

По-видимому, Милонов был действительно не чужд идей гражданственности. Однако увидеть в нем прямого идеологического предшественника декабристов достаточно сложно. Рассуждения о «долге гражданина» были общим местом в литературе конца XVIII — начала XIX века. И уникальность Милонова как поэта состояла в своеобразном обыгрывании этих рассуждений.

Повествуя о Милонове-сатирике, исследователи наряду с сатирой «К Рубеллию» часто приводят в пример его дружеское послание В. Жуковскому:

Жуковский, не забудь Милонова ты вечно,

Который говорит тебе чистосердечно,

Что начал чепуху ты врать уж не путем.

Итак, останемся мы каждый при своем —

С галиматьею ты, а я с парнасским жалом;

Зовись ты Шиллером, зовусь я Ювеналом;

Потомство судит нас, а не твои друзья,

А Блудов, кажется, меж нами не судья.

М. Милонов,

Обнимающий с почтением Жуковского.

3 сентября 18189

Послание это, действительно, чрезвычайно показательно для характеристики творческого метода Милонова — поэтому позволим себе остановиться на нем подробнее.

Комментируя последние пять строк этого послания, Лотман утверждает: «С предельной четкостью антитезу игры и гражданственности выразил Милонов в послании Жуковскому, показав, в какой мере эта грань, пролегавшая внутри лагеря прогрессивной молодой литературы, была осознана <…> Тут дана полная парадигма противопоставлений: галиматья (словесная игра, самоцельная шутка) — сатира, высокая, гражданственная и серьезная; Шиллер <…> чье имя связывается с фантазией балладных сюжетов, — Ювенал, воспринимаемый как поэт-гражданин; суд литературной элиты, мнение замкнутого кружка <…> — мнение потомства»10.

Однако, во-первых, это послание никоим образом не отражает реального отношения Милонова к Жуковскому. Несколько месяцев спустя Милонов опубликовал еще одно послание к нему же, «на получение экземпляра его стихотворений». В этом послании Милонов называл своего друга «любимым поэтом» и заявлял следующее:

Завиден для меня путь, избранный тобою,

Стезя, ведущая так близко до сердец.

Скажи, исполненный когда самим собою,

Страсть к славе и добру, поэзии мудрец,

С волшебной силою ты передать желаешь

И чувства упоить сей страстию благой —

Скажи мне, не в себе ль награду обретаешь?

И высший смертных долг исполнен уж тобой!

Лотман, комментируя строки о Шиллере и Ювенале, обходит молчанием и тот факт, что послание Милонова Жуковскому — традиционное дружеское послание. Можно предположить, что написано оно в связи с каким-то известным и Милонову, и Жуковскому событием, в котором участником оказался будущий государственный деятель и публицист Д. Блудов. По-видимому, между Милоновым и указанными в послании лицами в конце августа — первых числах сентября 1818 года произошел литературный спор, едва не кончившийся разрывом. Предметом же спора были, видимо, как раз Шиллер и Ювенал: Милонов в этом споре защищал Ювенала, а арзамасцы Жуковский и Блудов — Шиллера. Иначе трудно объяснить, какую «чепуху» начал вдруг «врать» Жуковский, почему он должен «забыть» Милонова и какое отношение ко всему этому имеет Блудов.

Причем событие это, вероятно, имело ценность прежде всего для его участников, а смысл послания был понятен только посвященным. Таким образом, послание Милонова к Жуковскому — образец все той же кружковой «галиматьи», характерной для участников «Арзамаса» в целом и для Жуковского, последователя и переводчика Шиллера, в частности.

Противопоставление «высокой, гражданской и серьезной» сатиры и «словесной игры» здесь, конечно, есть, Но осмысляется это противопоставление в нарочито несерьезной, шутливой форме — а вовсе не в форме манифеста гражданской поэзии. «Антитеза игры и гражданственности» осмысляется в легкой, игровой, принципиально «негражданской» форме. Этой игре способствует и явно сниженная лексика послания, и интимно-дружеская его интонация, и прозаическая приписка в конце текста. В этом послании в полной мере отразились основные качества и натуры, и творчества Милонова — его склонность к кружковой игре, иронии, мистификации.

По-видимому, та же страсть к мистификации руководила Милоновым и при написании сатиры «К Рубеллию»: у Персия такой сатиры не было, а сюжет с критикой Рубеллия Милонов заимствовал у Ювенала, из его VIII сатиры.

VIII сатира Ювенала была в 1803 году переведена на русский язык учителем, начальником и покровителем Милонова, поэтом и государственным деятелем И. Дмитриевым:

Рубеллий! трепещи гордиться предков чином:

Недолго и тебя прозвать нам Кимерином.

Ты столь возносишься породою своей,

Как будто сам и блеск и знатность придал ей

…………………………………………….

А ты, скажи мне, чем отечеству служил

И что от древнего Цекропа сохранил?

Лишь имя… О бедняк! о знатный мой повеса!

Ты то же для меня, что истукан Гермеса:

Тот мраморный, а ты, к бесславию, живой —

Вот вся и разница у статуи с тобой11.

У этой сатиры Ювенала большая история бытования в русской литературе. Рассуждения о том, что гордиться нужно не происхождением, а гражданскими добродетелями, воспроизведенные в V сатире Буало, давно уже стали для русской литературы общим местом. К этой теме обращались и А. Кантемир («На зависть и гордость дворян злонравных. Филарет и Евгений», 1743), и А. Сумароков («О благородстве», 1771), и Г. Державин («Вельможа», 1794). К традиции противопоставления «истинного» и «мнимого» благородства принадлежит и, по-видимому, непосредственно предшествовавшая милоновскому стихотворению «Сатира к Сперанскому об истинном благородстве» А. Воейкова (1806):

Не орденской звездой — сияй ты нам делами;

Превосходи других душою — не чинами;

Монарху славному со славою служи;

Добром и пользою вселенной докажи,

Что Александр к делам людей избрать умеет

И ревностных сынов отечество имеет.

Ничего особенного, нетрадиционного в обличении забывшего свой долг вельможи и в прославлении того, кто о долге этом помнит, не было. Да и сама «подражательная» сатира, по словам О. Проскурина, стала к началу XIX века «особым, уже устоявшимся и уже окостеневшим «легким» жанром. Такой жанр предполагает варьирование давно известных тем <…> и форм»12.

Собственно, бόльшая часть милоновской сатиры варьировала ту же старую тему — тему вельможи, гордящегося своим происхождением и забывшего о том, что «титла лишь с достоинством почтенны». Укажи Милонов в качестве источника сатиру Ювенала, вряд ли ее вообще заметил бы кто-нибудь, кроме знатоков и ценителей стихотворных переводов и подражаний.

Однако в текст сатиры Милонов включил некоторые необычные элементы, которые давали возможность и социально заострить изъезженную тему, и мистифицировать читателя.

Прежде всего, показательно было имя Персия — римского поэта, творчество которого в России знали плохо. Персий весьма труден для понимания и перевода. Но, несмотря на это, в России его считали, наряду с Ювеналом, творцом политической сатиры. Как известно, Персий жил во времена Нерона и, согласно указанию Буало, критиковал литературные опыты тирана в своих произведениях: «Он не только смеется над сочинениями поэтов своего времени, но и нападает на стихи самого Нерона»13. Буало ошибался: Персий в своих сатирах Нерона не задевал, до политики ему не было никакого дела. Но устоявшаяся в русской традиции репутация Персия как борца с Нероном уже сама по себе настраивала читателя на тираноборческий лад.

В сатире Милонова Персий противостоит вельможе Рубеллию. Имя это, как уже указывалось, заимствовано у Ювенала. Однако высмеянный Ювеналом вельможа практически не оставил следа в истории. Иное дело — Рубеллий Плавт, современник Персия, живший, как и он, во времена Нерона. Этот Рубеллий был человеком, хорошо известным и античным авторам, и читателям. Его подробное жизнеописание находим у Тацита, в «Анналах». Именно этот Рубеллий вспоминался всякому, читавшему текст Милонова.

Рубеллий Плавт, сын консула, «по материнской линии состоявший в той же степени родства с божественным Августом, что и Нерон», был обвинен в том, что он сожительствует с матерью Нерона, Агриппиной. Агриппина, согласно извету ее врагов, собиралась вступить с Рубеллием в супружество и «возвратить себе верховную власть над Римским государством». В итоге Рубеллий был убит Нероном.

У Тацита Рубеллий — человек, известный своим правильным поведением, невинная жертва необузданной жестокости и подозрительности Нерона. Рубеллий «чтил установления предков, облик имел суровый, жил безупречно и замкнуто» (Тацит. Анналы. Кн. 13, 14). Называть Рубеллия «уродливым бойцом», «посмешищем природы», известным «низкой дерзостью» и «убожеством души», мог либо не читавший Тацита (а подозревать такового в Милонове вряд ли уместно) — либо сознательно приглашавший читателя найти здравствующий аналог «любовника» вдовствующей матери государя, императрицы Марии Федоровны.

Показательны и строки об Альбии и Арзелае, вызывавшие в памяти образованного читателя библейские и латинские коннотации. Естественно, они рождали и рождают желание поискать среди государственных деятелей той эпохи «мздоимца, кровосмесителя и убийцу», а также «страшного невежду». Поиски эти подогревались репутацией самого Милонова как человека в быту и в службе неуживчивого, любившего при случае высмеять в сатире того или иного вельможу. Сам он писал в 1820 году, что долго боролся по службе с разными «мерзавцами», «из коих <…> не пощадил, по крайней мере, в стихах моих, ни одного, начиная с первого, Ру[мянце]ва, и до последнего, Тур[гене]ва…»14. В данном случае имелись в виду Н. Румянцев, министр коммерции и иностранных дел, председатель Государственного совета и комитета министров, и А. Тургенев, директор департамента в Министерстве духовных дел и народного просвещения; под началом обоих Милонов в разное время служил и с обоими сохранял хорошие отношения. П. Вяземский утверждал, что «Милонов не любил <…> Козодавлева, министра внутренних дел, и задевал его в переводах своих из классических поэтов, в лице Рубеллия»15. Исследователи же склонны видеть в Рубеллии графа А. Аракчеева.

Аракчеева из списка возможных адресатов милоновской сатиры следует, по-видимому, исключить — поскольку знатностью рода он не отличался и его никак нельзя было отождествить с вельможей, гордящимся своим происхождением. Однако и попытки найти точное биографическое сходство персонажей сатиры с Румянцевым, Тургеневым, Козодавлевым или другими государственными деятелями обречены на провал. Сатира исполнена высокого гражданского пафоса — но никаких сведений о том, что Милонов с, так сказать, гражданской точки зрения был недоволен кем-нибудь из них, обнаружить не удалось.

По-видимому, прав М. Дмитриев, племянник милоновского покровителя, утверждавший, что «сатирическая сила» Милонова «была более плодом мысли, чем убеждения и негодования». «Надобно признаться, — писал Дмитриев, — что и тогда (в момент написания. — А. Г., О. К.) его портреты были очень далеки от подлинников: их находило близкими только желание видеть в сатире известные лица; одно оно видело в Рубеллии какого-нибудь современника»16. Сатира «К Рубеллию» была не просто мистификацией, но интеллектуальной провокацией: она заставляла читателей искать конкретику там, где ее вовсе не было.

* * *

Маслов, сравнив текст сатир Рылеева и Милонова, выявил все примеры прямого заимствования Рылеева из Милонова: «пронырством вознесенный» (Милонов) — «взнесенный в важный сан пронырствами злодей!» (Рылеев); «ты мещешь на меня с презрением твой взгляд!» (Милонов) — «ты на меня взирать с презрением дерзаешь» (Рылеев); «унижуся ли тем, что унижен тобою» (Милонов) — «могу ль унизиться твоим пренебреженьем» (Рылеев) и т. п.17. Собственно, Рылеев не скрывал, что его сатира вторична по отношению к Милонову. Ее подзаголовок «Подражание Персиевой сатире «К Рубеллию»» указывал не столько на то, что автор подражает Персию, сколько на то, что он подражает Милонову. Рылеев был прекрасно знаком с творчеством Милонова, называл своего предшественника «бичом пороков»18. По-видимому, создавая свою сатиру, Рылеев сознательно акцентировал ее зависимость от милоновского текста.

Однако интересно выявить не столько сходство, сколько различия в текстах этих сатир.

Прежде всего, Рылеев гораздо чаще своего предшественника использует экспрессивно окрашенную лексику. Шесть раз употребляются слово зло и его производные: «…взнесенный в важный сан пронырствами злодей…», «…сограждан спасти от рока злого…», «…от взора общего причины зла укрыть…», «но свойства злобные души не утаишь…», «но если злобный рок, злодея полюбя…», «…За зло и вероломство / Тебе твой приговор произнесет потомство!» (здесь и далее курсив в цитатах наш. — А. Г., О. К.). Четырежды употреблены слова тиран и тиранство: «Неистовый тиран родной страны своей…», «Тиран, вострепещи!..», «…народ тиранствами ужасен разъяренный…», «Все трепещи, тиран…». Сюда же следует добавить слова подлец: «Твоим вниманием не дорожу, подлец…» и ужасный (от франц. terreur): «…власть ужасная…», «…не зная о своем ужасном положенье…». Большинство этих слов Рылеев применяет для характеристики личности и образа действий временщика — согласно Словарю Академии Российской, «особы, которая особливо государевою или чьею милостию и доверенностию пользуется»19. Слова эти характеризуют временщика как государственного преступника, во зло употребляющего высочайшую доверенность.

Столь же показательны имена собственные, встречающиеся в рылеевской сатире. Рубеллий и Персий здесь остаются только в названии. Нет ни Альбия, ни Арзелая, о мздоимцах, кровосмесителях, убийцах и невеждах Рылеев тоже ничего не пишет. Зато появляются имена античных героев, бывшие в сознании современников символами тираноборчества и гражданских добродетелей: Цицерон, Кассий и Брут, Катон. В том, что эти имена-символы не требовали дополнительных пояснений, сомневаться не приходится. Знание античной истории было обязательным элементом образования молодых дворян 20-х годов. Согласно, например, мемуарам И. Якушкина, «в это время мы страстно любили древних: Плутарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит и другие были у каждого из нас почти настольными книгами»20.

Не требовали пояснения и «антигерои» рылеевской сатиры, Катилина и Сеян. И если Катилина упомянут лишь для того, чтобы конкретизировать гражданский подвиг Цицерона, то имя Сеяна весьма важно с точки зрения прагматики сатиры в целом. Луций Элий Сеян, незнатного происхождения, из сословия всадников, префект преторианцев и временщик при императоре Тиберии, — одна из самых одиозных фигур римской истории. Он как раз и был символом лживого царедворца, вкравшегося в доверие к императору, получившего безграничную власть и пытавшегося обмануть своего доверчивого патрона. Так, Пушкин, сравнивая с Сеяном графа М. Воронцова, а с Тиберием — Александра I, писал Вяземскому из Одессы 24-25 января 1824 года: «Я поссорился с Воронцовым и завел с ним полемическую переписку, которая кончилась с моей стороны просьбою в отставку — но чем кончат власти, еще неизвестно. Тиверий рад будет придраться; а европейская молва о европейском образе мыслей графа Сеяна обратит всю ответственность на меня».

Таким образом, игровой, мистификационный момент в сатире Рылеева отсутствует, зато присутствует стандартный набор римских тиранов, тираноборцев, добродетельных граждан. И если Милонов, обращаясь к Рубеллию, предлагал ему стыдиться мнения поэта Персия и «мудрых» сограждан, то Рылеев ожидал появления Кассия, Брута и Катона, которых призывал «избавить отечество» от тирана. В том же случае, если они не преуспеют в тираноборчестве, Рылеев допускал, что взбунтовавшийся народ сам покарает временщика.

В вопросе о том, кого имел в виду Рылеев, создавая свою сатиру, современники единодушны — сатира метила в графа Аракчеева, знаменитого временщика Александровской эпохи.

Во-первых, в тексте сатиры есть прямые намеки на Аракчеева. В частности, в строке «селения лишил их прежней красоты» вполне можно прочесть негодование автора по поводу руководимых Аракчеевым военных поселений. А в словах о том, что временщик «налогом тягостным» довел народ до нищеты, видится явная аллюзия на работу руководимого Аракчеевым Особого комитета, созданного императором летом 1820 года. Задачей этого комитета было «изыскать новые источники доходов для казны», изыскания же предстояло производить, увеличив «гербовой и крепостной «сборы»». История с образованием этого комитета была достаточно громкой, ее активно обсуждали в свете. В связи с ней был вынужден покинуть свой пост в министерстве финансов известный либерал, ученый-экономист и декабрист Н. Тургенев, брат А. Тургенева21. Согласно донесениям полицейских агентов, в конце 1820 года налоговой политикой правительства были недовольны весьма широкие слои населения. «Громкий ропот» доносился «с Биржи и Гостиного двора»: «Все, кто занимается торговлей, исключая некоторых барышников, находящихся под покровительством, негодуют на таможенные законы и, еще более, на способ проведения их», — сообщали агенты22.

Во-вторых, есть свидетельство самого Рылеева, который рассказал в 1824 году своему петербургскому знакомому, профессору Виленского университета И. Лобойко, что, поскольку Аракчеев принял сатиру «на свой счет», за ними следят «полицейские агенты»23.

В-третьих, об «антиаракчеевской» направленности стихотворения существует множество эпистолярных и мемуарных свидетельств. В доносе на Рылеева, поданном министру внутренних дел В. Кочубею сразу же после публикации сатиры, указывалось: «Цензурою пропущено и напечатано в «Невском зрителе». Кажется, лично на гр. А. А. Аракчеева»24. Весьма авторитетно мемуарное свидетельство Г. Кругликова, издателя «Невского Зрителя», о том, что в «Персиевой сатире» «осуждался граф Аракчеев»25. Хорошо знавший Рылеева журналист Н. Греч признавал в мемуарах: «поэтического дарования он (Рылеев. — А. Г., О. К.) не имел и писал стихи не гладкие, но замечательные своею силой и дерзостью»; в сатире же, опубликованной в «Невском Зрителе», «он говорил очень явно об Аракчееве»26.

Служивший в 1820 году в гвардии будущий декабрист Н. Лорер, не знавший или не помнивший авторства Рылеева, приписал сатиру Гречу и вспоминал впоследствии: «Я помню время, когда Н. И. Греч перевел с латинского «Временщика» времен Рима. Мы с жадностию читали эти стихи и узнавали нашего русского временщика. Дошли они и до Аракчеева, и он себя узнал»27. Еще один декабрист, Д. Завалишин, в старости рассказывал, что молодые люди 20-х годов «выражали свое негодование относительно Аракчеева косвенными намеками, например, переводом оды о Сеяне»28. В. Штейнгейль отметил, что сатира Рылеева «намекала на графа Аракчеева, а потому выходка оказалась очень смелою»29. А Н. Бестужев, также назвав Аракчеева адресатом сатиры, сообщил в мемуарах, что «Рылеев громко и всенародно вызвал временщика на суд истины»30.

Обобщая все эти отзывы, следует признать: не существует ни одного источника, который бы свидетельствовал против того, что адресатом сатиры был именно граф Аракчеев.

Неслыханная дерзость

Однако впрямую имя Аракчеева в сатире не названо. И вполне возможно, что публикация в «Невском Зрителе» так бы и прошла незамеченной, — если бы не время, в которое она появилась. Конец 1820 года в России был ознаменован так называемой «семеновской историей»: вечером 16 октября солдаты первой гренадерской, «государевой», роты лейб-гвардии Семеновского полка, недовольные жестоким полковым командиром полковником Ф. Шварцем, самовольно собрались вместе и потребовали его смены. Примеру «государевой» последовали и другие роты. Начальство Гвардейского корпуса пыталось уговорить солдат отказаться от их требований, но тщетно. 18 октября весь полк оказался под арестом.

Неделю спустя в казармах лейб-гвардии Преображенского полка нашли анонимные прокламации, в которых преображенцев призывали последовать примеру семеновцев, восстать, взять «под крепкую стражу» царя и дворян — и «между собою выбрать по регулу надлежащий комплект начальников из своего брата солдата и поклясться умереть за спасение оных»## Текст прокламаций см.:

  1. Фомичев С. А. Рылеев Кондратий Федорович // Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. Т. 5. М.: Большая российская энциклопедия, 2007. С. 410. []
  2.  Котляревский Н. А. Рылеев. СПб., 1908. С. 42.[]
  3. Маслов В. И. Литературная деятельность Рылеева. Киев, 1912. С. 153.[]
  4. Бестужев Н. А. Сочинения и письма. Иркутск: Мемориальный музей декабристов, 2003. С. 100-101.[]
  5. Цветник. 1810. № 10. С. 63.[]
  6. Вигель Ф. Ф. Записки. Кн. 1. М.: Захаров, 2003. С. 571; Вяземский П. А. Старая записная книжка // Вяземский П. А. Полн. собр. соч. в 12 тт. Т. 8. СПб., 1883. С. 345.[]
  7. Орлов В. Н. Сатирическая поэзия начала 1800-х годов // История русской литературы. В 10 тт. Т. 5. М.-Л.: АН СССР, 1941. С. 231. []
  8. Альтшуллер М. Г., Лотман Ю. М. М. В. Милонов // Поэты 1790-1810-х гг. Л.: Советский писатель, 1971. С. 511. []
  9. См.: Альтшуллер М. Г., Лотман Ю. М. Указ. соч. []
  10. Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни // Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. СПб.: Искусство-СПБ, 1994. С. 336-337.[]
  11. Цит. по изд.: Дмитриев И. И. Полн. собр. стихотворений. Л.: Советский писатель, 1967.[]
  12. Проскурин О. А. Литературные скандалы Пушкинской эпохи. М.: ОГИ, 2000. С. 74.[]
  13. Песков А. М. Буало в русской литературе XVIII — первой трети XIX века. М.: МГУ, 1983. С. 82, 162.[]
  14. Марин С. Н., Милонов М. В. Указ. изд. С. 288.[]
  15. Вяземский П. А. Старая записная книжка // Вяземский П. А. Указ. изд. Т. 8. С. 346. []
  16. Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти // Дмитриев М. А. Московские элегии. М.: Московский рабочий, 1985. С. 279. []
  17. Маслов В. И. Указ. соч. С. 154 — 155.[]
  18. Рылеев К. Ф. Пустыня (К М. Г. Бедраге) // Рылеев К. Ф. Полн. собр. соч. М. -Л.: Academia, 1934. С. 105.[]
  19. Словарь Академии Российской. Т. 1. А — Д. СПб., 1806. Стлб. 724. []
  20. Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М.: АН СССР, 1951. С. 20. []
  21. Подробнее об этом см.: Тургенев Н. И. Россия и русские / Перевод с франц. М.: ОГИ, 2001. С. 75.[]
  22. Цит. по: Рыбаков И. Ф. Тайная полиция в «семеновские дни» 1820 г. // Былое. 1925. № 2 (30). С. 73.[]
  23.  Лобойко И. Н. Вольное общество любителей российской словесности в Петербурге в 1824 г. перед его кончиной // Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. В 2 тт. Т. 2. М.: Художественная литература, 1980. С. 48.[]
  24. Базанов В. Г. Ученая республика. М.-Л.: Наука, 1964. С. 178. []
  25. Кругликов Г. П. Из воспоминаний участвовавшего в русских периодических изданиях первой половины XIX столетия // Петербургская газета. 1871. № 34 (9 марта). С. 3.[]
  26. Греч Н. И. Воспоминания о моей жизни. М.: Захаров, 2002. С. 305.[]
  27. Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск: Мемориальный музей декабристов, 1984. С. 67.[]
  28. Завалишин Д. И. Воспоминания. М.: Захаров, 2003. С. 142. []
  29. Штейнгейль В. И. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск: Мемориальный музей декабристов, 1985. С. 130.[]
  30. Бестужев Н. А. Указ. соч. С. 100-101. []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2010

Цитировать

Готовцева, А.Г. Сатира К. Рылеева «К временщику». Опыт историко-литературного комментария / А.Г. Готовцева, О.И. Киянская // Вопросы литературы. - 2010 - №3. - C. 297-340
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке