Р. Г. Лейбов, О. А. Лекманов, Е. Ю. Ступакова. «Господь! Прости Советскому Союзу!»: Поэма Тимура Кибирова «Сквозь прощальные слезы». Опыт чтения

Работа Р. Лейбова, О. Лекманова и Е. Ступаковой встраивается в уже довольно представительный ряд комментариев, к которым имеют непосредственное отношение двое из названных авторов, — от сочинений классиков Cеребряного века до книг детских писателей. Но одно дело комментировать «Высокую болезнь» (1923–1928) Б. Пастернака или «Приключения капитана Врунгеля» (1937) А. Некрасова и другое — сравнительно недавний текст ныне здравствующего автора. Разница здесь принципиальна: значимость классики давно утверждена в литературной традиции, значимость современного текста должна быть убедительно обоснована внутри самого комментария.

В отношении тщательности проработки материала и внятности его изложения книга впечатляет вниманием не только к собственно литературной стороне (цитатам, аллюзиям, реминисценциям и прочему), но и, в основном, к обширному пласту реалий определенной эпохи. В результате комментаторский труд может восприниматься в качестве компактного, увлекательного и вполне автономного культурологического словаря советского периода. Разумеется, какие-то факты оказались неучтенными исследователями, на что уже обратила внимание критика [Булкина 2020]. Но при желании «фактаж» можно расширять и уточнять бесконечно, а книга Лейбова, Лекманова и Ступаковой стремится соответствовать принципу разумной достаточности привлекаемого для работы материала.

С объективистской точки зрения законно комментировать текст любого эстетического достоинства. Но при комментировании стихотворного сочинения априори подразумевается, что оно заслуживает сохранения в культурной памяти потомков. И в данном случае качество избранного для комментария объекта — вопрос принципиально важный.

Одна из общих задач книги сформулирована так: «…попытаться вернуть в культурный обиход прекрасный поэтический текст, чьи злободневно самые сильные стороны со временем обернулись самыми уязвимыми» (с. 60). Нельзя не заметить некоторую противоречивость суждения авторов. Злободневность — качество преходящее. С одной стороны, «Дети Арбата» (1982, опубл. 1987), «Плаха» (1986) или «Печальный детектив» (1987) в эпоху перестройки были исключительно злободневны — но воспринимаются ли они ныне как художественно значимые творения? С другой стороны, «Двенадцать стульев» (1927) некогда тоже был остро актуальным романом, но спустя почти век его ценят отнюдь не за это. За тридцать три года, прошедшие с момента создания «Сквозь прощальные слезы», поэма не изымалась насильно из культурного обихода — она постепенно исчезла из него сама, по естественным причинам. Каким же?

Основными признаками поэтики Кибирова 1980-х были: густая цитатность, декларативность, каталогизация, полемичность по отношению к общественным событиям, как действительно важным, так и сиюминутным, отказ от метафорики и символичности, композиционная рыхлость, сознательные сбои вкуса. В ту пору подобные особенности казались новейшей соцартовской стратегией. Но достоинства такой манеры растиражировались уже к началу 1990-х, а ее слабости остались слабостями [Скворцов 2005: 212–224]. Весь некогда действенный, но краткосрочный художественный эффект произведения «Сквозь прощальные слезы» держался на принципе мгновенного узнавания голого факта: образованные читатели жили в том же пространстве, что и автор, и обладали схожим менталитетом. Это принцип таких жанров, как фельетон, политический анекдот или сатирические куплеты. Специфическая относительная ценность поэмы заключается в аккумуляции массива необратимо ушедших социокультурных реалий. Однако наличие в этом тексте не идеологического и не политического, а универсального эстетического высказывания дискуссионно.

Желая обосновать именно эстетическую значимость «Прощальных слез», комментаторы пишут: «…в истории литературы она оказывается зеркальным двойником «Двенадцати». Блок в 1918 году слушал музыку Революции. Кибиров семьдесят лет спустя вслушивался в скрежещущую какофонию распадающегося советского мира, переводя ее на язык русской поэзии конца века» (с. 51). Параллель малоубедительна. И дело не только в очевидной композиционной, сюжетной, семантической и стилистической несхожести двух произведений, и не в том, что язык русской поэзии конца ХХ века был значительно сложнее и богаче того, что содержит поэма «Сквозь прощальные слезы», и даже не в том, что саркастичное и яркое «Представление» (1985) И. Бродского подошло бы на условную роль зеркального двойника «Двенадцати» значительно лучше «Прощальных слез», а поэмы «Страницы на всякий случай» (1986) М. Сухотина, «Свободное время» (1978–1987) В. Коркия или «Больная Р.» (1989) В. Строчкова, разрабатывавшие тот же иронический дискурс, что и текст Кибирова, художественно более совершенны. Дело в том, что блоковский шедевр при всей насыщенности реалиями революционной эпохи по сию пору способен существовать как выдающийся факт литературы без подпорок историко-культурного комментария. Поэма Кибирова спустя не столь долгое время после создания без подробного комментария уже не воспринимается как художественное целое. И «рабская зависимость от советской культуры, которая ни к чему хорошему не приводит» (с. 52) — свойство, по Т. Кибирову, характеризующее деятельность некоторых авторов его поэтической генерации, — в равной степени может быть отнесено и к поэме «Сквозь прощальные слезы».

По сути, текстура опуса такова, что она более соответствует не столько понятию «текст», сколько «текстоид» — в терминологии Ю. Казарина. Исследователь, введший этот продуктивный термин, отмечает: «Текстоид есть результат имитации поэтического (вообще художественного познания, или псевдопознания (предметы имитации познания, лжепознания: актуальные для современности факты, лица, события; предметы моды, трендов, мейнстрима, быта etc.; предметы актуальной социальности и другое)) <…> Текстоид — это неталантливый постмодернистский (в широком смысле) речевой результат <…> Текстоид, как правило, является максимально, тотально интертекстуальным образованием» [Казарин 2019: 128, 135]. Указанные общие признаки почти исчерпывающе маркируют «Прощальные слезы». Впрочем, уже в 1990-е Кибиров трезво оценивал свою культурную роль: «Не сочинитель я, а исполнитель, / даже не лабух, а скромный любитель. // Кажется, даже не интерпретатор, / просто прилежный аккомпаниатор».

Вольно или невольно книга коллег выявила значительно более серьезную и драматичную культурную проблему, нежели феномен неадекватности фактически детального комментария поэтически спорному тексту. Бросая ретроспективный взгляд на литературу 1950–1980-х годов, современный наблюдатель подмечает признаки культурной эрозии не только во многих текстах, чья художественная значимость оспаривалась уже в момент их появления, но и в ряде сочинений, которые до недавнего момента казались незыблемыми эстетическими достижениями нескольким поколениям профессиональных читателей. Например, «Затоваренная бочкотара» (1968) В. Аксенова так же, как и поэма «Сквозь прощальные слезы», перестает полноценно работать в современном культурном контексте, и блистательный комментарий Ю. Щеглова к этой повести, увы, лишь заостряет проблему разрастающегося зазора между современным сознанием и утратившим актуальность эзоповым языком повести. Более того, даже в «Москва — Петушки» (1969) В. Ерофеева, культовой книге интеллигенции 1970-х, сейчас уже слишком заметна чрезмерная включенность в довольно экзотический контекст позднесоветской субкультуры, и обнаруживается, что вневременной смысл поэмы для нынешнего (особенно молодого) читателя вовсе не очевиден, поскольку он тонет в обилии обыгрываемых мелочных примет ушедшей эпохи. Это отметил В. Новиков: «Ерофеев — не Рабле, он другой. Он типичный остроумец соцарта. Его смеховая культура держится за контекст, сотканный из информационного потока второй половины шестидесятых годов <…> У автора хватило изобретательности подклеить к этому коллажу царя Соломона и Гете, Достоевского и Булгакова, но это тоже культурные этикетки, бумажки, выцветающие со временем» [Новиков 1997: 110]. С поправкой на чуть более поздний период такая оценка даже с бóльшим основанием может быть применена к поэме Кибирова. «Сквозь прощальные слезы», один из «цитатных фейерверков» автора [Безродный 1996: 73], ярко вспыхнув, давно угас и, выполнив некогда важное историко-культурное предназначение, остался в своем контексте — том самом, который так скрупулезно реконструировали Лейбов, Лекманов и Ступакова.

Время, неумолимый критерий художественной состоятельности, проявляет истинную литературную ценность всего. Для фиксации обветшания иных сочинений требуется не менее полувека, для других достаточно и периода в 25–30 лет, когда одно поколение вдумчивых читателей сменяет другое.

Из сказанного вовсе не следует, что труды, подобные комментарию к поэме Кибирова, бесполезны. Напротив — они жизненно необходимы, и хотелось бы, чтобы подобных работ появлялось всё больше. Они помогают взглянуть на литературу недавнего прошлого критически отстраненно, заставляют задуматься об исторической относительности аксиологии в искусстве и в конечном итоге служат принципиально важному делу самопознания культуры. Но труд филологов лишь тогда перерастает из фактологического собирательства в нечто большее, когда он подкреплен соотнесением комментируемого явления не только с порождающим синхроническим контекстом, но и с диахроническим движением литературы — с тем, насколько комментируемый объект эстетически возносится над своим временем либо, напротив, увязает в нем.