№4, 1997/XХ век: Искусство. Культура. Жизнь

Поющая родина (Советская массовая песня как выражение архетипа матери)

Советская массовая песня как выражение архетипа матери

Знаменитая «Песня о Родине» из картины Г. Александрова «Цирк» начинается со слов:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

 

Эти строчки не призывают ни к классовой борьбе, ни к сплочению рядов около знамени Партии, как это было характерно для революционных маршей предыдущего периода. Скажем прямо, ключ к пониманию этой песни не в марксистской идеологии, а скорее в древней мифологии земли, которая излагается А. Афанасьевым следующим образом: «Признавая землю за существо живое, самодействующее… первобытные племена сравнивали широкие пространства суши с исполинским телом, в твердых скалах и камнях видели ее кости, в водах – кровь, в древесных корнях – жилы, и наконец в травах и растениях – волоса» 1. В советской песне 1935 года, как и во многих других явлениях культуры 30-х годов, находит свое выражение нечто качественно новое, далеко выходящее за рамки революционной эпохи, – возникающий архетип матери.

Юнговская теория архетипов с ее психомифологическим подходом дает возможность раскрывать определенные сложноструктурированные явления глубинного слоя советской культуры. Это прежде всего формирование круга основных персонажей (в пропповской терминологии – «действующих лиц») советского мифа. Ведущую роль играет образ героя, анализу которого было посвящено немало исследований2. Советский герой – по сути своей подвижник, который доказывает свою волю и способность к действию самыми разными способами: в борьбе, в труде, в строительстве, в самосовершенствовании, в самопожертвовании и т. д. Он тесно соотнесен с образом врага3, который действует под разными масками и которому приписываются демонические черты4. К концу 20-х годов формируется образ «мудрого отца», который стоит во главе мифологической пирамиды советской культуры. Сталин, как отец Большой семьи, относится к героям как к своим сыновьям, постоянно заботясь о них, посылая их в дорогу и давая им ценные указания5.

Модель Большой семьи как основа советского мифа, однако, до сих пор не рассмотрена достаточно, поскольку в семейном треугольнике не хватает одного важного члена семьи – матери. Определенные культурные явления 30-х годов никак не подчиняются ни героическому, ни отцовскому принципу, а принадлежат именно третьему, материнскому архетипу. Имеется в виду культ Родины и земли, расцвет таких новых жанров, как лирическая массовая песня или советская кинокомедия, возникновение нового образа женщины в изобразительных искусствах или архитектура изобилия и плодородия на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве.

В чем сущность архетипа матери, какими чертами он отличается и каким образом он приходит в советскую культуру?

Н. Бердяев и Г. Федотов считают материнство духовным ядром русской народной религии6. По Федотову, материнство воплощается в трех ипостасях: «В кругу небесных сил – Богородица, в кругу природного мира – земля, в родовой социальной жизни – мать являются, на разных ступенях космической божественной иерархии, носителями одного материнского начала» 7. Это близкие, но не тождественные явления, на смежность которых указывается в духовных стихах:

Первая мать – Пресвятая Богородица,

Вторая мать – сыра земля,

Третья мать – кая скорбь приняла8.

 

В исследованиях русской религиозной мысли различаются две линии материнского начала: первоначальный языческий культ матери сырой земли, который представляет собой вариант распространенной у многих архаических народов религии Большой матери9, и христианское почитание Богородицы. Когда Русь приняла христианство, Богоматерь сменила хтоническое божество матери-земли, которое было более доступно народу, чем мужественный христианский монотеизм10. Этот процесс был облегчен тем, что уже в византийской традиции такие понятия, как θεoτokos или Богородица, подчеркивают именно материнство, в отличие от западной церкви, где делается акцент на девственность Марии.

В результате, как считают исследователи, в народной религии (не в церковной догме) многие черты матери-земли перенеслись на образ Богородицы. «Русская Богородица значительно более похожа на «матушку сырую земельку», которая всех нас любит, поит и кормит (Богородица, как Мировая Душа, София), чем на историческую Деву Марию»11. Каковы самые важные черты матери-земли? На первом месте тут надо упомянуть признак плодородия. «Мать-земля, – пишет Федотов, – это прежде всего черное, рождающее лоно земли-кормилицы, матери пахаря, как об этом говорит постоянный эпитет «мать земля сырая»: Мать сыра-земля, хлебородница». Во-вторых, в народе существует «представление о Богородице, как о Красоте плотской, вещественной, Красоте по преимуществу, Красоте, составляющей восполнение к Божественному Логосу, к Христу»12. Она обозначает ту неразрывную связь божественного и природного мира, которая называется софийной.

Не пускаясь в детали «двоеверия»13, можно, кажется, исходить из сосуществования двух линий в русской традиции материнского архетипа – языческой и христианской. Первый полюс включает в себя стихийные, вещественные аспекты (мать сыра земля, природа, плодородие), другой – собственно христианские духовные ценности (любовь, милосердие, страдание).

Внедрение архетипа матери в советскую культуру связано с поворотом к «народу» и «Родине», который произошел в первой половине 30-х годов. При этом архетип подвергается глубоким переменам. Прежде всего наблюдается тенденция к вытеснению христианского содержания и к актуализации его фольклорно-языческой стороны.

В качестве примера укажем лишь на С. Эйзенштейна, в особенности на его картину «Генеральная линия (Старое и новое)», в которой полемически противопоставляются христианская религия и языческий культ плодородия. Крестный ход и моление о дожде, которые совершаются на иссохшей земле под иконой Богородицы, оказываются тщетным, бесплодным экстазом. В противоположность этому быка из сна Марфы Панкиной, изливающегося потоками молока и водопадов, Эйзенштейн трактует на фоне мифа о совокуплении неба с землей14 как оргиастическую, патетическую метафору плодородия. Фильм, как и связанные с ним статьи Эйзенштейна, свидетельствует о том, что в это время режиссера интенсивно занимали как раз проблемы психоанализа и мифологии15.

В общем, можно сказать, что архетип матери в его советской форме представляет собой эмоционально-вегетативную основу жизни. Среди положительных эмоций числятся, говоря на языке самоописания культуры 30-х годов, любовь, сердце, смех, жизнерадостность, веселость, красота, счастье и т. д. Вегетативный аспект включает плодовитость, коллективность и стихийность. Пафос плодовитости возникает, как ни странно, «вопреки угасанию реальных плодовитости и урожайности сельского хозяйства»16 после коллективизации деревни. Коллективность 30-х годов значительно отличается от утопического классового коллективизма революционного типа своей органичностью и «теплотой». Органичными коллективами считаются в особенности народ и семья. В этом смысле Н. Бердяев говорит о русской религиозности «коллективной биологической теплоты»17. Стихийность проявляется в советской культуре в своеобразном «укрощенном» виде. То же самое, кстати, касается и телесных, эротических аспектов материнского архетипа, которые находят свое выражение скорее в визуальных комедиях 30-х годов, чем в массовой песне.

Расцвет массовой песни немыслим без подъема советской кинокомедии, благодаря которой эти песни обретали огромную популярность. На первом месте здесь обычно упоминается успех музыкальной комедии «Веселые ребята» Г. Александрова 1934 года. Стоит, однако, указать на менее известный фильм режиссера И. Савченко «Гармонь» (1934) по мотивам поэмы А. Жарова, который бросает свет на причины рождения массовой песни. В картине деревенский парень Тимоша перестал играть на гармошке после того, как его выбрали секретарем комсомольской ячейки. Но когда он видит, что должен соперничать с грустными кулацкими песнями Тоскливого, комсомолец осознает свою ошибку и в конце концов своими веселыми и жизнерадостными песнями собирает молодежь около себя## См.:

  1. А. Афанасьев, Поэтические воззрения славян на природу, в 3-х томах, т. 1, М., 1865; репринтное издание – М., 1994, с. 138 – 139.[]
  2. См.,напр.: H. Gunther, Der sozialistische Obermensch. M. Gorkij and der sowjetische Heldenmythos, Stuttgart – Weimar, 1993. Русский перевод главы о героях-летчиках под заглавием «Сталинские соколы (Анализ мифа 30-х годов)». – «Вопросы литературы», 1991, N 11 – 12.[]
  3. См.; Е. М. Мелетинский, О литературных архетипах, М., 1994, с. 36.[]
  4. См.: H. Gunther, Der Feind in der totalitaren Kultur. – In: «Kultur im Stalinismus», hrsg. von G. Gorzka, Bremen, 1994, S. 89 – 100.[]
  5. См.: K. Clark, The Soviet Novel. History as Ritnal, Chicago – London, 1981, p. 114 – 135.[]
  6. Николай Бердяев, Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности, М., 1918, с. 1 – 29; его же, Русская идея, Париж, 1971, с. 10, 254; Г. Федотов, Стихи духовные (Русская народная вера по духовным стихам), М., 1991, с. 65 – 78; его же, Мать-земля (К религиозной космологии русского народа). – В его кн.: «Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры», т. 2, СПб., 1992; его же, The Russian Religious Mind, New York – Evanston – London, 1960, p. 12 – 13, 360 – 361.[]
  7. Г. Федотов, Стихидуховные, с. 78.[]
  8. Ср.:Тамже; I. Smolitsch, Die Verehrung der Gottesmutter in der russischen Frommigkeit und Volksreligiositat. – «Kyrios», 1940/41, N 5, S. 194 – 213.[]
  9. См.: C. G. Jung, Die psychologischen Aspekte des Mutterarchetyps. – In: C. G. Jung, Gesammelte Werke. Bd. 9/1. Olten, 1967, S. 91 – 123; E. Neumann, Die Gro?e Mutter. Eine Phfcomenologje der weiblichen Gestalttypen des Unbewubten, Olten – Freiburg, 1989.[]
  10. См.: Проф. С. . Древне-русский духовник. Исследование по истории церковного быта, М., 1913, с. 264; Д. Самарин, Богородица в русском народном православии. – «Русская мысль», 1918, кн. III-VI, с. 10; J. Hubbs, Mother Russia. The Feminine Myth in Russian Culture, Bloomington – Indianapolis, 1988, p. 99.[]
  11. Д. Самарин, Богородица в русском народном православии, с. 25.[]
  12. Там же, с. 19.[]
  13. См.: Проф. С. Смирнов, Древнерусский духовник, с, 255 – 256.[]
  14. Владимир Паперный, Культура Два, М., 1996, с. 164.[]
  15. Ср.: Николай Бердяев, Судьба России, с. 10.[]
  16. См. цитаты из работы С. Эйзенштейна «Grundprobiem». – В кн.: В. В. Иванов, Очерки по истории семиотики в СССР, М., 1976, с. 224.[]
  17. См.: Сергей Эйзенштейн, Избранные произведения в 6-ти томах, т. 3, М., 1964, с. 74 – 75, 82 – 83; см. также: H. – J. Schlegel, Altes und Neues in der ideoasthetischen Cenerallinie S. M. Eisenstein. – In: S. M. Eisenstein, Schriften, Bd. 4, Munchen, 1984, S. 27 – 30. []

Цитировать

Гюнтер, Х. Поющая родина (Советская массовая песня как выражение архетипа матери) / Х. Гюнтер // Вопросы литературы. - 1997 - №4. - C. 46-61
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке