№3, 1986/Жизнь. Искусство. Критика

Порвалась связь времен? Заметки об одном направлении современной исторической прозы

Слова: прошедшее, настоящее, будущее–

имеют значение условное и переносное.

Вяземский

 

1

В конце 70-х годов прошлого века Лев Николаевич Толстой, измученный многолетней яростной борьбой с историческим материалом, но не оставляющий попыток написать роман из петровской эпохи, екатерининской эпохи, декабристской эпохи, в отрывке, условно обозначенном исследователями N 25 (из петровского романа), неожиданно попытался применить совершенно новый прием: «Деревня Ясная Поляна Тульской губернии Крапивенского уезда, которая теперь, в 1879 году, принадлежит мне и 290 душам временно обязанных крестьян, 170 лет тому назад, т. е. в 1709 году, в самое бурное время царствования Петра I-го, мало в чем была похожа на теперешнюю Ясную Поляну. Только бугры, лощины остались на старых местах, а то все переменилось». И далее идет последовательное сравнение старой и новой Ясной Поляны и ее обитателей.

Причины, по которым Толстой бросил историческую прозу, многообразны. Но одну из них он указал с полной ясностью: «Из Петровской эпохи я не мог написать потому, что она слишком отдалена от нас и я нашел, что мне трудно проникнуть в души тогдашних людей, до того они не похожи на нас» 1. Но это было сказано уже в 1883 году. А в 1879-м Толстой предпринял последнюю отчаянную попытку приблизить прошлое к настоящему, сделать чужую эпоху близкой, интимно знакомой, стянуть действие к Ясной Поляне– смешать времена. Первая, зачеркнутая потом фраза отрывка N 25 звучала так: «Было это давно. В царствование Петра I-го в Крапивенском уезде, Московской губернии, в деревне Ясной Поляне, прихода Кочаков жило крестьянское семейство по прозвищу Болхины». Крестьяне Болхины были современники Толстого. В других исторических отрывках этого же периода постоянно встречаются люди, жившие рядом с Толстым в Ясной Поляне. Он перетасовывал прошлое с настоящим, видя в этом выход.

2

Вряд ли имеет смысл говорить о кризисе традиционного исторического романа. Но перепады его судьбы, взаимоотношения его с читателем, самоощущение писателей внутри жанра– все это наводит на мысль, что существование его отнюдь не идиллично. И дело не во внешних помехах, а в явном ощущении целым рядом талантливых исторических романистов недостаточности старой доброй формы авторского повествования.

«Документальный бум» 60-х– первой половины 70-х годов, вызванный читательским требованием несомненной и безоговорочной достоверности, лишь на время отодвинул историческую прозу на второй план. Очень скоро каждый вдумчивый читатель понял то, что было понятно еще молодому Тынянову,– достоверность любого документа зависит, прежде всего, от контекста. Стало ясно, что абсолютная достоверность документальной прозы (вплоть до чистого монтажа)– иллюзия.

В 70-х годах проблема достоверности возникла перед исторической прозой в новом, обостренном варианте. Надо было не только доказать– в этом плане– возможности художественного метода, но и заменить метод документальный методом художественным.

Задачу, которая встала перед некоторыми историческими прозаиками, можно сформулировать следующим: образом: найти способ снять чистую литературу, игру, условность в воссоздании прошлой реальности. Вместо этого создать имитацию документа, которая, будучи литературой, в то же время не только соответствовала бы по ощущению достоверности подлинным мемуарам, письмам, дневникам, но и превосходила их смысловой концентрированностью.

Надо полагать, что «документальный бум» предшествующего периода отнюдь не был главной, а тем более единственной причиной возникновения этой задачи, но лишь катализатором процесса.

В 1973 году вышла в издательстве «Молодая гвардия» повесть Ю. Давыдова «Судьба Усольцева», имеющая принципиальное значение для нашей проблематики. Вышедшая в том же году в Таллине повесть «Имматрикуляция Михельсона» Яана Кросса, на первый взгляд близкая по исходной позиции к «Судьбе Усольцева», при всем своем блеске была явлением иного порядка. Монолог Михельсона, психологически весьма убедительный, носит, тем не менее, черты условности, игры. Тон этот задан самим Кроссом в предисловии: «Само собой разумеется, что при всех остальных событиях, разговорах и рассуждениях изложенной истории автор непосредственно присутствовал сам». Ирония этих слов не ставит под сомнение достоверность рассказанного и характер приема, но указывает на литературность текста. Автор ведет игру с открытыми картами. (Как мы убедимся, через десять лет Яан Кросс пришел к иной установке.)

Тон, заданный Ю. Давыдовым в «Судьбе Усольцева», принципиально иной: писатель создает не литературное произведение, прикидывающееся записками, но сами записки человека, твердо претендующего на историчность. Ни единым словом автор не указывает на условность ситуации. Все– начиная от лексики и кончая системой сносок– свидетельствует о подлинности записок доктора Усольцева. По смысловой, лексической, интонационной достоверности записки вымышленного Усольцева могут конкурировать с любым мемуарным текстом эпохи.

Введение «условного автора» – вещь известная. Об этом писал в свое время М. Бахтин: «Игра условным автором характерна и для юмористического романа (Стерн, Гиппель, Жан-Поль) и унаследована им еще от «Дон-Кихота». Но здесь эта игра– чисто композиционный прием, усиливающий общую релятивизацию, объективизацию и пародирование литературных форм и жанров.

Совершенно иное значение получает условный автор и рассказчик там, где они вводятся как носители особого словесно-идеологического, языкового кругозора, особой точки зрения на мир и на события, особых оценок и интонаций…»

Если рассказ от первого лица в романе О. Форш «Одеты камнем» был именно «композиционным приемом» (хотя роман отнюдь не юмористический), то в «Имматрикуляции Михельсона» нагрузка на прием куда серьезнее– это попытка (и весьма удачная) прорваться к максимальной историко-психологической достоверности. Однако «Имматрикуляция…» еще находится в области чистой литературы. И в том и в другом случае можно говорить о сознательном введении «условного автора», «условного рассказчика».

Принципиальное отличие «Судьбы Усольцева» в том, что Ю. Давыдов хочет поставить читателя лицом к лицу с вымышленным, но «безусловным автором».

Возьму на себя смелость сказать, что идея «безусловного автора», потребность в максимальном отстранении реального автора от рассказчика, восходит к XIX веку. Причем этим попыткам отстранения всегда сопутствовала имитация мемуаров, дневника.

Возникновение «Журнала Печорина» можно было бы приписать формальным, композиционным поискам Лермонтова и спокойно назвать Печорина «условным рассказчиком», если бы не недавняя находка И. Чистовой, обнаружившей в архиве Пушкинского Дома дневники современника и возможного знакомого Лермонтова поручика Семеновского полка К. П. Колзакова2.

Этот дневник гвардейского офицера 30-х годов настолько поражающе близко воспроизводит социальнопсихологическую модель «условного автора»»Журнала Печорина», что мы понимаем, насколько далеко продвинулся Лермонтов в попытке сконструировать «безусловного автора». «Герой нашего времени» не есть исторический роман и не входит в сферу нашего рассмотрения. Существует, однако, именно исторический роман, от которого, на мой взгляд, и идет традиция, возрожденная десять лет назад Ю. Давыдовым. Это «Капитанская дочка». Мемуары другого русского офицера– Петра Андреевича Гринева.

3

Связь «пугачевского романа» с «домашней мемуаристикой» русского XVIII века подробно проанализирована Г. Макогоненко в книге «Капитанская дочка» А. С. Пушкина» (Л., 1977), и останавливаться на этом нет надобности.

На первый взгляд прием, примененный Пушкиным в «Капитанской дочке», был уже использован им в «Повестях Белкина». М. Бахтин писал: «…Белкин как рассказчик избран (точнее, создан) Пушкиным как особая «непоэтическая» точка зрения на предметы и сюжеты традиционно-поэтические…». Но дело в том, что функция Белкина– М. Бахтин совершенно прав– преимущественно литературная. Правда, Белкин– составитель «Истории села Горюхина», но и здесь функция его сводится к определенной точке зрения, прозаизирующей, пародирующей, снижающей ремесло историка. «История села Горюхина», по существу исполненная горькой серьезности, по форме есть трансформация исторического материала идеально средним сознанием. История родовой деревни Ивана Петровича Белкина– история без истории. Исторический быт без исторической философичности.

Иван Петрович Белкин– человек средний до усредненности. Его друг сообщает издателю повестей следующие внешние его приметы: «Иван Петрович был росту среднего, глаза имел серые, волосы русые…» Сам Иван Петрович так описывал в своей «Истории» типичный облик горюхинца: «Обитатели Горюхина большей частию росту среднего… глаза их серы, волосы русые…» Опущенные несовпадающие детали двух описаний не принципиальны.

Пушкин настаивает на идеальной усредненности стиля, которым пользуется Белкин. Друг покойного Ивана Петровича пишет о нем: «Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в селе Горюхине…» Сам Белкин пишет в предисловии к «Истории»: «Я родился от честных и благородных родителей в селе Горюхине…»

В начальном периоде жизни Белкина и Гринева много общего (даже отцы того и другого– майоры). Но принципиальная разница между ними в том, что Гринев попал в кипяток исторического катаклизма, вынужден сам выбирать судьбу, и это на некоторое время сделало его лицом историческим.

Рассказчик гриневского типа для нас важен чрезвычайно, ибо это первая в русской литературе попытка создать «безусловного автора», стоящего между «издателем» и читателем. Если на создателя «Истории села Горюхина» постоянно направлена нескрываемая пушкинская ирония, являющаяся элементом литературной игры, то самоирония Гринева исчезает сразу же, как только он делает первые осознанные движения в историческом потоке– с момента захвата Пугачевым Белогорской крепости.

4

С фигурой Гринева связана бездна самых разных проблем: среди них– трансформация среднего сознания под воздействием «высоких исторических температур и давлений». Но нас интересует в данном случае другое– попытка взглянуть на эпоху изнутри эпохи, воспроизвести максимально правдоподобное сознание свидетеля. Традиция «Капитанской дочки» оборвалась почти на полторы сотни лет. Тынянов, создатель нового типа исторического романа, решал иные проблемы. Он анализировал прошедшие эпохи, глядя на них сверху взглядом исследователя, умудренного историческим опытом. Начиная романы, он знал ответы на все вопросы.

В начале 70-х годов XX века задача была поставлена по-другому. Основной прием «Капитанской дочки» – это, пользуясь сегодняшней социологической терминологией, «эксперимент с включенным наблюдателем». На этом принципе построены «Записки Усольцева». На этом принципе построен роман Яана Кросса «Императорский безумец» – история полковника фон Бока, душа которого «уязвлена стала» окружающим безумием и которого за это по приказу императора Александра I объявили сумасшедшим и много лет держали в Шлиссельбурге.

История Тимотеуса фон Бока– прослоенные мемуарными пластами дневники его шурина Якоба. Якоб– свидетель настолько объективный, насколько может быть объективным человек, поставивший перед собой эту задачу. Он весьма трезво и даже с некоторой подавляемой неприязнью относится к утописту и мечтателю, который женился на его сестре, простой крестьянской девушке, а его взял из нищеты и темноты и сделал образованным человеком. Для него действия фон Бока отнюдь не безусловны. Если бы не вторжение барона Тимотеуса, Якоб прожил бы, судя по всему, быть может, вполне достойную, но вполне заурядную крестьянскую жизнь. Как авантюрист Ашинов вырвал доктора Усольцева, среднего русского интеллигента конца прошлого века, из естественного контекста, увлек в Африку и сделал участником трагического эксперимента, так и порывистый правдолюбец фон Бок втянул Якоба в водоворот своей необыкновенной, странной и трагической судьбы. И тем самым подвигнул на создание записок, исполненных недоумения и жажды понять происходящее.

Разумеется, и Я. Кросс, и Ю. Давыдов могли рассказать свои истории, не прибегая к посредничеству. Но оба они, писатели яркого таланта и незаурядного ума, сочли необходимым прибегнуть к имитации записок, существенно усложнив свою задачу. Почему?

Тут мы сталкиваемся с феноменом естественного читательского недоверия к историческому произведению. Недоверия, основанного на ощущении временного разрыва. Это недоверие было в свое время отчасти снято документальной прозой. Но при этом и возможности исторического произведения оказались суженными.

Дефицит читательского доверия, отношение к исторической прозе как к увлекательному вымыслу, на мой взгляд, есть одна из причин выбора формы «Капитанской дочки». Пушкин последних лет жизни работал в атмосфере неуспеха и непонимания. Между тем цели, которых он надеялся достичь– историко-политическое просвещение русского дворянства,– былистоль важны, что завоевать читательское доверие было необходимо. Без этого все теряло смысл.

Великолепно сознавая психологические выгоды жанра имитации мемуаров, Пушкин сделал все от него зависящее, чтобы читатели приняли «Капитанскую дочку» за подлинные записки. Он снабдил роман соответствующим послесловием:

«Здесь прекращаются записки Петра Андреевича Гринева. Из семейственных преданий известно, что он был освобожден от заключения в конце 1774 года, по именному повелению; что он присутствовал при казни Пугачева, который узнал его в толпе и кивнул ему головою, которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу. Вскоре потом Петр Андреевич женился на Марье Ивановне. Потомство их благоденствует в Симбирской губернии.– В тридцати верстах от*** находится село, принадлежащее десятерым помещикам.– В одном из барских флигелей показывают собственноручное письмо Екатерины II за стеклом и в рамке. Оно писано к отцу Петра Андреевича и содержит оправдание его сына и похвалы уму и сердцу дочери капитана Миронова. Рукопись Петра Андреевича Гринева доставлена была нам от одного из его внуков, который узнал, что мы заняты были трудом, относящимся ко временам, описанным его дедом. Мы решились, с разрешения родственников, издать ее особо, приискав к каждой главе приличный эпиграф и дозволив себе переменить некоторые собственные имена.

19 окт. 1836 Издатель».

 

Пушкин специально передал роман цензору Корсакову, с которым у него были давние приязненные отношения, и который благодаря этому согласился поддержать пушкинскую игру. Цензор запросил Пушкина: «Благоволите уведомить:…объявить ли мне в цензуре, что рукопись эта (неизвестного автора) доставлена вами; ибо окончание ее, обличает вас– в издании этой повести?» 3

Но Пушкин не хотел, чтобы его имя в любом качестве связано было с романом: «О настоящем имени автора я бы просил вас не упоминать, а объявить, что рукопись доставлена через П. А. Плетнева, которого я уже предуведомил» 4.

Немаловажно в этом плане, что Пушкин после целого ряда вариантов фамилии «автора записок» остановился на исторической дворянской фамилии, достаточно распространенной с XVI века и существовавшей в пушкинские времена. Это делало вполне правдоподобной версию доставления рукописи от внука Гринева.

Пушкин сознавал, что, когда об исторических катастрофах прошедшего века повествовал известный стихотворец, автор «Кавказского пленника», «Бахчисарайского фонтана» и даже «Полтавы», «первый наш романтический поэт», это воспринималось читателем в одном ряду с «Юрием Милославским» или– в лучшем случае– с романами Вальтера Скотта. Но Пушкину необходимо было другое качество отношений с читателем.

Когда о тех же событиях рассказывал очевидец, с ясными бытовыми и психологическими чертами той эпохи, читательское сознание должно было реагировать по-иному. Это была попытка сломать стереотип, убрать литератора, сочинителя и поставить между читателем и собой свидетеля, близкого среднему уровню дворянского сознания. Сочинитель– фигура экзотическая и несколько подозрительная. То ли дело свой брат офицер в небольших чинах, сельский дворянин! Традиция «домашних мемуаров» привычна, понятна, оправданна для читателя5.

Читательское недоверие к достоверности художественного исторического текста связано в свою очередь с восприятием времени как категории, непоправимо отрывающей одну группу событий от другой, перечеркивающей минувшие события, делающей их как бы не бывшими. Человеческое сознание привычно делит исторический процесс на прошлое и настоящее. (Будущее– понятие более сложное, и механизм его восприятия несколько иной.) Одна из главных задач исторического романиста заключается в изменении этих привычных представлений.

В психологии есть понятия «истинное настоящее» и «кажущееся или психическое настоящее». Истинное настоящее– это лишенный длительности момент времени, разделяющий прошлое и будущее. Психическое настоящее– «конечный отрезок времени, который включен в наш непосредственный опыт» 6.Интерпретируя это понятие применительно к нашей теме, можно сказать, что для мемуариста этим конечным отрезком времени, включенным в непосредственный и непрерывный опыт, является вся жизнь от начала рассказа до момента общения с адресатом воспоминаний. Чтение мемуаров создает неизбежный психологический эффект присутствия собеседника-рассказчика.

На этот эффект и рассчитывают писатели, использующие прием имитации мемуаров. В настойчивом обращении к фигуре мемуариста– участника сюжетообразующих событий– просматривается ясная надежда снять временной разрыв. Предложить читателю психическое настоящее, совмещение прошлого и настоящего. Именно в этом случае прошлое, представленное в исторической прозе, становится частью реальной жизни и приобретает дидактическую серьезность. Для читателя происходит отождествление реального автора с «условным автором», в результате чего рождается третья фигура– «безусловный автор». Это более ощутимая личность, чем реально существующий писатель, представленный для читателя только фамилией на обложке и титульном листе. «Безусловный автор» в отличие от писателя ясен читателю, имеет узнаваемые в бытовом плане черты, судьбу и характер. Титульный автор– фигура в читательском сознании нейтральная. «Безусловный автор» – очень определенно окрашенная.

Героям данной статьи, писателям с напряженным философическим подходом к материалу, писателям, предлагающим читателю свою модель исторической судьбы,– а таким образом, и определенной исторической ситуации, с целью высокодидактичной, а отнюдь не развлекательной или информативной,– максимальное доверие читателя необходимо. Имитация мемуаров, дневников, записок в исторической прозе есть– как в свое время у Пушкина– попытка добиться той степени доверия читателя, которая требуется для просветительского процесса.

5

Пушкин в «Капитанской дочке» задал не только характер приема, но некоторые определяющие его черты. И, прежде всего, наличие двух ведущих персонажей– рассказчик и главный объект внимания и анализа. Функция Гринева двойственная. Во-первых, он свидетель, рассказывающий о личности и деяниях Пугачева. Во-вторых,– и для Пушкина это было не менее важно,– он являет собой тот тип русского дворянина, который должен был по своему изначальному предназначению активно вмешаться в судьбу страны, но уклонился от этого. Честный, смелый, прямой, Гринев после разгрома и казни Пугачева уходит с общественной арены. Он вышел из исторического захолустья, проявил в ситуации катаклизма свои прекрасные качества и снова канул в захолустье.

  1. Цит. по: Л. Н.Толстой, Полн. собр. соч., т. 17, М., 1936, с. 639– 640.[]
  2. См.: И. С.Чистова, Дневник гвардейского офицера.– «Лермонтовский сборник», Л., 1985.[]
  3. А. С.Пушкин, Полн. собр. соч., М.– Л., 1949, т. 16, с. 177.[]
  4. А. С.Пушкин, Полн. собр. соч., т. 16, с. 178.[]
  5. См.: В. Э.Вацуро, М. И.Гиллельсон, Сквозь умственные плотины, М., 1972, с. 280.[]
  6. Дж.Уитроу, Естественная философия времени, М., 1964,с 103.[]

Цитировать

Гордин, Я. Порвалась связь времен? Заметки об одном направлении современной исторической прозы / Я. Гордин // Вопросы литературы. - 1986 - №3. - C. 43-70
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке