№2, 2008/Теория и проблематика

Полифония и подполье. Из «Диалектических экзерсисов на русскую тему». Послесловие С. Бочарова

Автор текста, который читатель – буде таковой сыщется – держит в данный момент в руках, считает себя обязанным с самого начала предупредить, что непосредственной и ближайшей целью этого текста является доказательство того, что его не нужно читать. Читатель, который склонен верить автору на слово, может со спокойной душой встать и уйти; читатель же, который останется, убедится в Искренности автора, но только после ознакомления с доказательством, то есть после прочтения текста; если второй читатель почувствует себя обманутым и. выдвинет претензии, то пусть перечитает начало: его честно предупредили. Впрочем, одну минуту! Прощаясь с первым, доверчивым читателем, который уже поднялся уходить, должен, однако, сказать, что упомянутое доказательство имеет совершенно одинаковую силу в отношении Достоевского, по крайней мере его «Записок из подполья», а также в отношении книги М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского». Доказывая ненужность чтения данного текста, мы доказываем вместе с тем и ненужность чтения Достоевского и Бахтина. Так что если доверчивый читатель отправился читать Достоевского, то ему есть резон всетаки остаться и послушать…

Невозможно понять, почему в мире гремит «полифония» Бахтина, а не смех по ее поводу. Автор «Проблем поэтики Достоевского» (ППД) держит себя так, как будто у него на голове академическая шапочка, не замечая, что на самом деле он щеголяет – в белом колпаке расселовского брадобрея… Желая проиллюстрировать открытый им парадокс множества всех несамосодержаших Множеств, Рассел в свое время придумал своего полкового брадобрея. Тот бреет тех, и только тех однополчан, которые не бреются сами. Должен ли он брить самого себя? Если должен, то как раз не должен, поскольку принадлежит к множеству «самобреющих», а если не должен, ТО должен, поскольку не бреется сам. Стремясь выразить основное смысловое содержание главного героя ППД, «человека из подполья», Бахтин пишет: «О герое «Записок из подполья» нам буквально нечего сказать, чего он не знал бы уже сам»1. Пишет, автоматически вставая тем самым в ряды знаменитых полковых брадобреев, которые никак не могут решить, что делать с самими собой. Нам буквально Нечего сказать – центральный тезис книги, выражающий ее основное содержание, поскольку это содержание заключено в мысли о самосознании как доминанте образа в произведениях Достоевского, а подпольный герой его – главный герой сочинения Бахтина и его несущая опора. И Вот мы с самого начала узнаем от автора, что ему нечего сказать, что работа, собственно говоря, не может быть написана, должна быть оборвана в самом начале. ППД – самая странная книга на свете. Она с первых страниц заявляет о себе, что ее И писать-то не нужно было, что гораздо лучше с темой справился сам подпольный в своих записках… Да, писать ее не нужно было, но она пишется, и возникает вопрос. Верно ли, что «нам нечего сказать», что самосознание – доминанта и что, следовательно, «быть – значит общаться диалогически» (С. 294), верны ли «плюрализм», равновеликость автора герою и все-все, что в книге говорится? Если да, то «нужно указать – и пройти мимо», как говорит Тургенев. То есть нечего и не о чем писать, все само за себя говорит. Если нет, то нужно писать, тогда есть о чем и самосознание – вовсе не доминанта. Центральный тезис книги подсекает сам себя. Если книга пишется и у нее есть предмет, значит, она писаться не должна и у нее нет предмета. Все это выражает то обстоятельство, что отнестись объективно к подпольному герою невозможно. Если нет ничего внешнего по отношению к нему, то всякое суждение о нем – уже вовсе не суждение «о» нем, извне, а движение внутри «Записок» и вместе с ними, стало быть, книга Бахтина может быть адекватно понята и истолкована только как продолжение и развитие «Записок из подполья». Объект исследования в ППД является, таким образом, его субъектом, автором, а субъект-автор – его объектом, поскольку он весь находится вовне самого себя и вполне объектен. Я объективен постольку, поскольку субъективен, а субъективен постольку, поскольку объективен. Между субъектом исследования и объектом его нет никаких границ. Должен ли я быть автором и субъектом в отношении героя из подполья (и вообще всех героев Достоевского)? Если должен, то как раз не должен, поскольку объект до конца исчерпан своей субъективностью, а если не должен – то должен, поскольку субъективность объекта сводится вся без остатка к бегству от своей субъективности – он весь вовне себя… Расселовский брадобрей в самой непреодолимости своего затруднения победно шествует по миру, ему рукоплещут, и по праву: он для того и был выдуман, его роль совпадает с вложенной в него целью, парадокс для него – оливковый венец победителя. Полифонии тоже рукоплещут, и вот тут мы отказываемся что-либо понимать, потому что ее парадокс – клеймо поражения. Герман Гессе в шутливой автобиографии рассказывает, как он однажды взялся сочинять оперу. Сочинял, сочинял, и чем дальше сочинял, тем больше убеждался в том, что у него выходит… «Волшебная флейта» Моцарта. Сочинитель рассмеялся, с легким сердцем забросил свое оперное сочинительство и – пошел дальше своей дорогой. Мы вместе с ним не смеемся, мы только слегка улыбаемся, испытывая удовольствие от той меры изящества, с которой немецкий писатель сумел рассказать о своих музыкальных пристрастиях, выразить свою признательность Моцарту и восхищение его оперой. Русский ученый нам совсем не рассказывает, как он сочинял книгу о подполье, как все больше и больше убеждался в том, что сам он вместе с книгой все больше и больше оказывается втянутым в подполье и становится подпольным героем. Совсем напротив. Он до конца хранит невозмутимую мину жреца науки, подвергающего объективнейшему описанию – субъективнейший мир. В отличие от незадачливого композитора Гессе, перехватывающего наш смех на самом старте, незадачливый ученый Бахтин не проявляет даже малейших признаков упреждающей расторопности и должен за это расплатиться сполна: на нем не шапочка академического ученого, а колпак расселовского брадобрея, который в ситуации отказа от оглядки на самого себя грозит обрасти бубенцами…

Герман Гессе писал одну оперу, получил другую, автор ППД писал одну книгу, но у него по неумолимым законам предмета должна получиться другая. Ваш покорный слуга по тем же неумолимым законам взялся сочинять текст о ППД, но чем больше он над ним раздумывал, тем более убеждался в том, что у него получается, должен получаться, другой: все существенное и необходимое сказано уже в «Антигерое»2. (Это радует – можно быть кратким.) Чем более думаешь над ППД, тем неотвязнее звучит в ушах фраза из упомянутой статьи о невозможности понизить градус сознания, сделаться «дураком», и тем более приходишь к выводу о том, что ППД как раз и есть это самое понижение градуса сознания, делание «дурака» из самого себя. Это самое понятие «делания», очевидно, содержит в себе два смысловых компонента: сам-то по себе умный, много понимает, но выводов из того, что понимает, не делает, пишет, как «дурак». На одной странице умный, на другой – «дурак», тут приоткрывает глубину своего понимания, там – непробиваемо и железобетонно ее замуровывает… В одном фильме Чаплина его герой ходит над открытым люком, не замечая не только того, что люк открыт, но и самого этого люка, при этом ступает всякий раз абсолютно безошибочно. Кто помнит хохот зрителей фильма (и свой собственный), поймет положение автора ППД и самой книги. Сомнамбула, расхаживающая по коньку крыши, как по тротуару, и ни разу не делающая неверного шага, – вот была бы верная картина того, о чем мы принялись говорить. Что удерживает сомнамбулу от падения? Отсутствие сознания происходящего: она спит. Что удерживает в ППД автора от падения в подполье? Абсолютная наивность? Перед ней останавливаешься в недоумении тем более великом, что речь-то имеет своим предметом как раз абсолютную ненаивность, «усиленное сознание», «самосознание как доминанту образа»! (А может, все дело в элементарном – интеллектуальном – мошенничестве? Сам все знал, но нам ничего не сказал? Был же у него текст совершенно противоположного свойства (об авторе и герое), он его скрыл, держал в столе до самой смерти, никогда и нигде не дал ему ходу…) «О герое «Записок из подполья» нам буквально нечего сказать, чего он не знал бы уже сам». Лучше, глубже и окончательнее нельзя понять подпольного! Мы ждем продолжения, развития, вслед за А ждем Б, но его так и не последовало. Но это Б ведь элементарно: если все сам знает, значит, его нельзя превзойти] А если нельзя превзойти, значит, «мы», которым «нечего сказать», – это часть его, подпольного, мы и он сливаемся в точке усиленного сознания до неразличимости. Что бы мы ни сказали, мы будем говорить его «голосом» и высказывать его мысли, мы будем поддерживать и питать само его бытие. Даже нападая на него, мы оказываем ему величайшее благодеяние: он этим живет и питается. Как, впрочем, и «мы»! Потому что если «мы» – его голос, то и он – наш голос, взращивая и питая «его», мы преследуем свой корыстный интерес, ибо питаем себя: в подполье нет деления на я и ты, на мое и твое, единица неотличима от двойки… Или вот с выражением одобрения и солидарности излагается мысль Кауса: «Ни один автор <…> не сосредоточивал на себе столько противоречивейших и взаимно исключающих друг друга понятий, суждений и оценок, как Достоевский, но самое поразительное то, что произведения Достоевского как будто бы оправдывают все эти противоречивейшие точки зрения: каждая из них действительно находит себе опору в романах Достоевского» (С. 21). Но если это так, то ведь тогда и полифония становится в ряд тех «противоречивейших» точек зрения, которые все оправданы! Это значит, что Достоевского, как и его героя (героя? Это еще вопрос) подпольного, невозможно превзойти, и ты сам со своей полифонией становишься персонажем и мыслью Достоевского, на которые в нем всегда можно найти какого-нибудь противоперсонажа и противомысль. Из оправданности противоположных точек зрения математически вытекает как оправданность, так и неоправданность твоей собственной точки зрения: истина есть ложь. «Понять Гегеля – означает осознать, что его совершенно невозможно превзойти». Так говорил один знаменитый гегельянец, и с ним мудрено спорить, если знать, о чем идет речь. «Противоречие – критерий истины, – писал Гегель в самом начале своей деятельности, – отсутствие противоречия – критерий заблуждения». Невозможно превзойти смысловую структуру, если она строится на таком тезисе: противореча ей, мы ее только подтверждаем. Но с Достоевским – та же картина. Если в этом предложении заменить имя Гегеля на имя Достоевского, то мы, очевидно, должны получить резюме всей книги Бахтина о Достоевском. Понять Достоевского – означает осознать, что его совершенно невозможно превзойти. Что мы должны сказать о специфически бахтинских полифонии и диалогизме в свете этого резюме? Если ППД превосходит Достоевского, то есть выходит за его пределы, занимает стороннюю, объективную, научно выверенную и критическую позицию, то это противоречит смыслу самой книги и ее дезавуирует. Если же ППД не превосходит Достоевского, оставаясь в круге его идей и образов, то мы имеем право об этом услышать прямо и недвусмысленно, имеем право знать, какую реплику и в каком диалоге отыгрывает автор ППД в своей столь нашумевшей книге. «Чужие сознания нельзя созерцать, анализировать, определять как объекты, как вещи» (С. 80). Очень хорошо. Чужие нельзя. А свое можно? Можно ли стать предметом и вещью для самого себя? Нет, конечно. Получается, что мы не можем знать ни чужие самосознания, ни свое собственное. Какое тогда значение имеет эта оппозиция – мое и чужое? Никакого. Мое есть чужое, чужое есть мое. Самосознание, Госпожа-Доминанта, хозяйка и властительница, держит в своих руках абсолютную власть и делить ее ни с кем не может. Она одна. Впрочем, даже не так: она представляет собой абсолют, а в абсолюте противоположности совпадают. Там неразличимы одно и многое, мое и чужое, «я» и «не-я», субъект и объект. Сознание нельзя созерцать и анализировать, нельзя сделать его предметом и вещью, стало быть, от него нельзя отойти в сторону, быть вне сознания. Мы – поскольку мы читаем и пишем такие «тексты» – изначально и всегда находимся внутри сознания и не можем даже помыслить о том, чтобы сделать шажок в сторону. Госпожа-Доминанта заключает в себе все, весь мир со всеми его противоположностями. Все может быть мыслимо только под условием подчинения абсолюту сознания, а главный «признак» абсолюта состоит в том, что он соединяет в себе противоречия. Сознание как абсолют нельзя созерцать, нельзя анализировать, нельзя, стало быть, строить о нем осмысленные суждения, потому что каждое такое суждение будет истинно в той мере, в какой и его отрицание: противоречие – критерий истины. Абсолютное сознание – для логики, для рассудка – есть ничто, но такое ничто, которое есть все и из которого все проистекает. То, внутри чего мы находимся, то, из чего мы принципиально не можем выйти, что, в силу этого обстоятельства, представляет собой непосредственно нас самих, нельзя описать, его можно только реализовать. Но как реализовать абсолют, как жить и мыслить по схеме «А есть не-А»? Абсолют – такая штука, которая волнует и должна волновать только философов. Гегель был философ, подпольный тоже был философ. Автор ППД называет его, в числе прочих героев Достоевского такого же плана, «идеологом», мы толком не можем понять, почему. Видимо, чтобы все-таки отграничить философию подпольного от философии Гегеля и других философов «по праву», чтобы бросить на подпольного и иже с ним некую ироническую тень. А между тем подпольный – настоящий философ (как и все «настоящие русские люди», по слову Мити Карамазова), он имеет дело с абсолютом и решает своей жизнью и мыслью подлинно философскую задачу: как выразить и реализовать абсолют? Чтобы реализовать абсолют, нужно своей мыслью и своей жизнью (ибо это задача не для одной только мысли – в абсолюте нет деления на жизнь и мысль, разум и волю) сотворить такой «текст», который бы порождал себя из ничего (ничто – первый предикат абсолюта) и который бы стирал и зачеркивал только что написанное и заменял его на противоположное, а противоположное тоже зачеркивал и заменял его тем, что было зачеркнуто сначала!.. Такую задачу ставит перед собой философия Гегеля и ее решает, такую же задачу несет в себе текст подпольных записок и ее решает. Такую задачу ставит перед собой и вообще русская классика и «русский ум» и тоже ее решает. Конечно, стилистика русского решения сильно отличается от таковой у Гегеля и немцев-классиков, но по типу задачи абсолютно совпадают. Вообще, нужно сказать, что понимать русскую классику следует по модели классического немецкого идеализма, русская классика – образование чисто философское, оно имеет дело с Доминантой и только в этой перспективе может быть понято. Автор ППД нам на это намекнул, хоть и не указал прямо, наша задача – намек подхватить и изоморфизм между классикой русской и классикой немецкой выявить и описать. Все ценное в ППД происходит из этого источника, все неценное – оттого, что его замутняют. А неценного много. Весь диалогизм, «полифонию», «персонализм» и «плюрализм» сюда нужно отнести: они противоречат тезису о самосознании как доминанте. Если подпольный «рассасывает» все твердые определения, то это потому, что он пребывает внутри абсолютного самосознания. Именно оно размывает все определения, все определенности, все жесткие разграничения, лишает силы все противоположности – между диалогом и монологом, полифонией и гомофонией, персонализмом и безличностью, плюрализмом и монизмом, динамикой и статикой, идейностью и безыдейностью. Внутри абсолюта нужно одновременно идти в противоположных направлениях, делать шаг назад, делая шаг вперед, нужно говорить в молчании и молчать в говорении. Немецкие идеалисты решают эту проблему при помощи диалектики, подпольный, в котором русская классика достигает всего возможного для нее самосознания, – при помощи того специфического «неблагообразия» предельной откровенности нигилиста, альтернативы которому в русской культуре нет.

  1. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советская Россия, 1979. С. 60. Далее ссылки на это издание даются в тексте статьи. []
  2. Новый мир. 2007. N 2[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2008

Цитировать

Бирюков, В. Полифония и подполье. Из «Диалектических экзерсисов на русскую тему». Послесловие С. Бочарова / В. Бирюков // Вопросы литературы. - 2008 - №2. - C. 20-39
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке