№5, 2008/История русской литературы

По ту сторону слова. Кризис литературоцентризма в России XX-XXI веков

Взаимосвязь литературы и культуры в целом в России очень глубока – может быть, глубже, чем в других странах. История словесности в России наиболее непосредственно связана с развитием духовной жизни в ее различных культурных формах (и наоборот). Можно говорить о таком метаисторическом свойстве русской культуры как литературоцентризм – упорное тяготение культуры в целом к литературно-словесным формам саморепрезентации1. Эта особенность, связанная с идейно-образным содержанием, выраженным вербально, по-видимому, в той или иной степени характерна не для одной только русской культуры, но и для других развитых культур мира, во всяком случае в определенные периоды их истории, – например, французской, английской, немецкой, китайской и т.д. Сравнительно-историческое изучение литературоцентризма в мировой культуре, его типология и национальная специфика, закономерности его подъема и спада в каждой локальной культуре составляют задачу дальнейших исследований этой проблемы. Здесь мы ограничимся тем, что проследим судьбу литературоцентризма в русской культуре.

 

«КАК СЛОВО НАШЕ ОТЗОВЕТСЯ…»

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, –

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

 (Федор Тютчев)

 

Широко распространенное, если не сказать самодовлеющее, представление в России литературно-словесной образности как универсальной и всеобъемлющей (едва ли не как своего рода метафизической константы!) может быть объяснено соединением ряда гетерогенных культурных факторов, повлиявших на исторический выбор искусства слова в качестве смыслового центра культурно-общественной жизни. Среди них можно выделить такие фундаментальные особенности русской культуры, которые, вероятно, являются для нее типологически базовыми и системообразующими – по крайней мере, гипотетически.

– Специфический тип русской менталъпости, непосредственно связанный с жизнью слова и потребностью высказывания, публичного говоренья и коллективного обсуждения наболевших общественных проблем.

– Ход культурно-исторического процесса в России, запечатленный в письменных текстах и тесно сопряженный с историей литературы (начиная с Крещения Руси – события, органически связанного не только с началом христианизации в истории России, но и с возникновением славянской письменности и началом русской словесности).

– Результаты межкультурпого взаимодействия с Западом и Востоком, отражение – прямо и косвенно – в текстах русской культуры и словесно «снятые» в русской литературе, тяготевшей к межкультурному диалогу, к взаимодействию и синтезу различных этнокультурных интенций и влияний.

– Уникальный исторический опыт России, способствовавший формированию словесного самосознания русской культуры и соответствующих общественно-политических, социокультурных и художественных практик – по преимуществу в вербализованных формах (как наиболее общедоступных и эффективных – для всех носителей родного языка) или тесно с ними связанных.

– Своеобразие и богатство самого русского языка, выразительные возможности которого (фонетические, лексико-семантические, стилистические, ассоциативные и т. п.) позволяли передавать в словесной форме масштабные идеи и образы, обладающие огромным нравственно-эстетическим и религиозно-философским потенциалом, характеризующиеся широким общественно-политическим и социокультурным звучанием. Именно универсальные возможности русского языка способствовали созданию на протяжении веков великой словесности, имеющей национальное и всемирно-историческое значение и наполненной глубоким идейно-образным содержанием, охватывающим все смежные (и даже отдаленные) области русской культуры.

Среди других специализированных форм культуры (религии, философии, науки, искусства) литература как искусство слова занимает «срединное» (медиативное) положение2, а потому выступает в связующей функции по отношению к другим явлениям культуры. Литература более демократична, доступна для массового восприятия, нежели, например, философия или наука, требующие от субъекта особых знаний, навыков, интеллектуального опыта или специфических культурных практик, связанных с индивидуальной вовлеченностью в них субъекта (как музыка, изобразительное искусство или театр). В этом отношении каждый читающий уже имеет потенциальную возможность приобщиться к написанному, а каждый субъект культуры,, овладевший письмом, потенциально является писателем. Таким образом, вопрос заключается лишь в степени глубины чтения (и понимания прочитанного), с одной стороны, и формальной изощренности письма (в диапазоне от делового или эпистолярного документа до шедевра словесности) – с другой.

Первоначально для древнерусского человека вопрос о креативности литературы не стоял: компиляция ценилась не меньше оригинального сочинения, а нарратив Священного Писания стоял гораздо выше любого иного литературного текста. Это обстоятельство, впрочем, не помешало именно литературе на Руси взять на себя функции исторического летописания, нравственной проповеди и исповеди, мистического пророчества и философствующего богословия. Универсальность слова проявилась в способности охватить литературными средствами практически безграничное предметное поле: русская словесность была посредником и в передаче национальной истории, и в репрезентации национальной религии, и в свободном философствовании на любые темы, и в способах проникновения в душевный мир человека (психологизм), и в формах воздействия на массовое и индивидуальное сознание (агитация и пропаганда). Осваивая социокультурное пространство Руси, а затем России, национальная словесность последовательно возвышалась и укрупнялась на фоне иных явлений русской культуры.

Подчеркивая «внезапность» возникновения литературы в древнерусской культуре, Д. Лихачев в то же время замечал, что «скачок к литературе был подготовлен всем предшествующим культурным развитием русского народа. Высокий уровень развития фольклора сделал возможным восприятие новых эстетических ценностей, с которыми знакомила письменность», а также выражение «сложнейших политических, нравственных и философских идей», проникающих на Русь вместе с переведенными или вновь созданными произведениями письменной словесности3. И хотя в дальнейшей истории культуры Древней Руси пути фольклора и литературы надолго разошлись, по своим смыслам и формам древняя русская культура, по словам Д. Лихачева, «ближе, однако, к фольклору, чем к индивидуализированному творчеству писателей нового времени <…> она, как и народное творчество, была творчеством надындивидуальным. Это было искусство, создававшееся путем накопления коллективного опыта и производящее огромное впечатление мудростью традиций и единством всей, в основном безымянной, письменности». Это была «литература, которая возвышается над своими семью веками как единое грандиозное целое, как одно колоссальное произведение, поражающее нас подчиненностью одной теме, единым борением идей, контрастами, вступающими в неповторимые сочетания»4. Так, уже в древнерусский период своего развития русская литература стала фокусом, соединившим в себе все важнейшие черты и особенности русской культуры – на многие века вперед.

Литература вообще, как правило, исключает непосредственное участие в своих акциях (что имеет место в мифологии или религиозных ритуалах; в фольклоре, синкретическом по своей природе и генетически тесно связанном с ритуалом; в общем танце или массовом театральном действе, также ведущим свое, происхождение от ритуала). В этом отношении литература как вид искусства в большей мере апеллирует к творческому воображению адресата, к его сопереживаниям художественной реальности, к различным стихийным ассоциациям с теми или иными конкретными явлениями и фактами гипотетической действительности, нежели, например, изобразительное, музыкальное или пластическое искусство. С самого момента своего возникновения искусство слова тяготело к различным формам виртуальной реальности (особым для каждой культурно-исторической эпохи) и требовало от читателей или слушателей развитого образного мышления и раскрепощенной фантазии. Показательно, что современный исследователь виртуализации творчества называет такие ее радикальные средства, как «институализированный отказ от художественного изображения», «эстетизация традиционно нехудожественных объектов», «контекстуализация любых объектов / действий», понятая как «техника симуляции» следования- «институциональным нормам, ориентирующим художника на Свободу творчества и Прогресс выразительных средств»5, даже не пытаясь различать типы виртуальности в искусстве разных эпох.

В то же время литература основывается не только на коллективном бессознательном (как мифология или религия, как фольклор, а в искусстве профессиональном – во многом музыка или театр), не только на эмоционально-чувственном переживании реальности (как это бывает в любой художественно-эстетической деятельности), но и на человеческой рациональности, так или иначе запечатленной в общественном интеллектуальном опыте (прежде всего таком, как научное исследование и обыденный здравый смысл, а также в индивидуальной, личностно окрашенной мудрости, какими бывают философское знание, философствование). С древнейших времен различные течения мировой литературы были сопряжены то с сакральным, то с философским, то с историческим, то с филологическим, то с социальным, а то и с естественнонаучным знанием, а значит, превращались в своеобразную разновидность интеллектуальной и даже теоретической деятельности. Не составляла в этом отношении исключения и русская литература, бравшая на себя одновременно различные культурные функции – исторического и философского знания, религиозного откровения и богословия, нравственной проповеди и политической инвективы, В этом универсализме также проявлялась выделенность и «особостъ» литературы среди иных явлений русской культуры – как в древности, так и в Новое время.

Опираясь на универсальный материал человеческого общения и культуры, каким является слово, шире – средства выразительности естественного языка вообще, – художественная литература оказывается самым идеологичным из искусств и обладает неизмеримо большими возможностями при передаче различных идей и теоретических концепций (философских, религиозных, нравственных, политических, социальных и конкретно-научных) – по сравнению с изобразительным, музыкальным или пластическим искусствами. В то же время литература является самой художественной идеологией среди других ее разновидностей (например, по сравнению с философией, религией, моралью, правом, политическими доктринами и административными предписаниями, тем более – научными теориями). Находясь на стыке искусства и идеологии, литература оказывается особо выделенной среди одних и среди других явлений Культуры, объединяя и соединяя их и – одновременно – противопоставляя друг другу и разделяя. По отношению к феноменам идеологическим и художественно-эстетическим литература выступает как фактор, интегрирующий их, и в то же время – как фактор, своеобразно дифференцирующий культуру – в соответствии с отношением к слову и словесности.

Неслучайно в советское время ярлык «безыдейности» мог сопровождать как произведения литературы и искусства с неявной принадлежностью к официальной идеологии (деидеологизированные), так и несущие на себе признаки чуждой или враждебной идеологии (буржуазной, дворянской, националистической, религиозной, диссидентской и т.п.). Особенно явно это относилось к литературе – именно потому, что слово может быть наиболее определенным выразителем и средством трансляции тех или иных идей. Связь визуальных или звуковых образов с идеологией и определенными идеями (политическими, религиозными, нравственными, научными и др.) оказывается более опосредованной (как правило, через слово – например, через авторское название художественного произведения), а потому вариативной, ассоциативной и субъективной, то есть более сложно и многозначно поддающейся идеологической интерпретации. Попытки советской пропаганды послевоенного времени однозначно связать «фор-

мализм» и отдельные формальные техники в музыкальном творчестве (политональность и атональность, додекафонию, инструментальные жанры и пр.) с идеологией и придать им политический смысл («антинародность», «буржуазность») или приписать им «аморализм» – ранее всего продемонстрировали свою декларативность, идеологическую «заданность», ценностно-смысловую предвзятость, фактическую беспочвенность, а значит, полную несостоятельность и были дезавуированы партийным руководством хрущевской поры уже в 50-е годы.

Двойственная (идейно-образная) природа литературы позволяла ей в различные исторические периоды и в рамках разных национально-культурных традиций по-своему выражать эмоции, чувства, переживания и настроения; передавать философские обобщения и отвлеченные идеи; изображать предметную среду и человека, воспроизводить психологию людей и анализировать причинно-следственные связи их обстоятельств, характеров и действий. Идейно-образная природа литературы помогала воссоздать концептуальную картину мира, передать мировоззренческие установки писателя, в то же время она не изменяла своей образной природе, постоянно обращаясь к художественному воображению, фантазии, сотворчеству читателя. Благодаря своей идейно-образной природе, литература способна быть одновременно искусством изобразительным, как, например, живопись, и выразительным, как, например, музыка. Через картины, переданные словесно, через описания пейзажа или портрета, события или поступка писатель побуждает своего читателя увидеть, какой была или могла быть отображаемая или воображаемая реальность произведения. А через переживания персонажей или повествователя автор литературного произведения передает соответствующие настроения и чувства читателям, как бы эмоционально их заражая.

Идеологическая сторона литературы позволяет художнику не только передавать различные стороны чувственно-ощутимого мира, но и давать им определенную интерпретацию и оценку, участвовать в идеологической борьбе и откликаться на злободневные жизненные проблемы, подключаться к философским, нравственно-религиозным, социально-политическим и эстетическим дискуссиям своего времени. Тем самым открывается возможность не только отражать окружающую действительность – природную, социальную и культурную, – но и оказывать воздействие на мироощущение читателей, целенаправленно формировать нравственные убеждения, эстетические вкусы, религиозные и политические взгляды, научные и философские представления. Литература нередко выступала фактором свободы и вольномыслия, гуманизма и правды, критики и апологетики; она боролась со старым и открывала новое (или, напротив, боролась с новым и оправдывала и спасала традиционное, подчас архаическое). Тем самым открывалась возможность оказывать воздействие на мироощущение читателей, способствуя формированию художественной концепции действительности, несущей определенные философские, нравственные, религиозные, политические смыслы, и отражать исторически конкретные нормы и национальные традиции той или иной культуры на каждой стадии ее становления и исторического развития, – то ускоряя, а то замедляя его.

Нередко авторитет и слава великих писателей определялись именно их идейным влиянием на читающую публику. Многие русские писатели, например, завоевывали репутацию духовных вождей нации, нравственных учителей, а иной раз и религиозных пророков. Такой репутацией, к примеру, пользовались Карамзин и Крылов, Пушкин и Гоголь, Некрасов и Салтыков-Щедрин, Л. Толстой и Достоевский, Горький и Блок, Маяковский и Есенин, а к концу XX века – А. Солженицын и, скажем, И. Бродский или Э. Лимонов… По-разному можно оценивать их идейные – религиозные, нравственные, политические, философские интенции, но игнорировать их влияние на культуру и общество в целом – невозможно.

Образно-ассоциативная, пластическая составляющая художественной литературы (возрастающая в зависимости от эстетического совершенства и художественного мастерства создателя литературного произведения) помогает писателю доносить до адресата свои идейные взгляды и оценки не только прямо, но и косвенно, ненавязчиво, опосредованно. Писатель добивается эффекта прежде всего через художественные детали, словесно-метафорическую ткань текста, художественные тропы, систему образов и аллюзий, через характеры, сюжет и композицию, жанровые и стилевые особенности литературных произведений, – то есть через поэтику. Отсюда берут начало уникальные возможности художественного иносказания, эзоповского языка, подтекста, смысловых аллюзий в литературе, позволяющие успешно преодолевать цензурные препятствия, политический или религиозный диктат, предрассудки и суеверия, научные и философские предубеждения, идеологические догмы и табу, этнические и политические стереотипы.

Обращение художественной литературы к национальному языку, а через него – к национальным традициям образного видения мира, к национальным образам мира; посредством их – к своеобразному истолкованию природных и социальных реалий, хода исторического процесса и психологии людей, религиозно-мифологических и политико-идеологических представлений, быта и культуры повседневности – делает литературу выразителем национального самосознания народа, важнейшим проявлением саморефлексии национальной культуры, национального менталитета6,.

Благодаря своему обращению к метафорическим значениям и символическим смыслам вербального текста, благодаря своей апелляции не только и не столько к логико-дискурсивному содержанию словесности, но, прежде всего, к образно-ассоциативному фонду культуры, литература обладает способностью не только прямо, но и косвенно (иносказательно, метафорически, символически) выражать те или иные идеи, концепции, теории, видеть стоящие за любым текстом его скрытые – не только логико-понятийные, но и образно-ассоциативные – смыслы, подтексты, различные контексты, аллюзии или ассоциативные связи с другими текстами, в том числе невербальными (интертекст, гипертекст). Литература – более, чем какое-либо искусство, и более, чем какая-нибудь разновидность идеологии (в широком смысле – как системы идей), – представлена в виде словесного текста, который может служить эталоном репрезентации культуры вообще. Сказанное о литературе как таковой в максимальной степени относится и к русской литературе. Литература в России, по мере ее культурно-исторического становления и развития, открыла в себе исключительную способность напрямую апеллировать ко всей культуре как единому целому, выражать ее и обобщать. В какой степени эта способность свойственна другим литературам Запада и Востока – задача специального исследования.

Особенно отчетливо культурологические тенденции в литературе проявляются в тех культурах (к числу которых относится и русская), которые в течение длительного времени сохраняли традициональный синкретизм и избегали модернизации. Здесь распад синкрезиса7,  переживался особенно болезненно и драматично, а противоречия между отдельными, постепенно дифференцирующимися отраслями культуры (например, между политикой и философией, религией и наукой, моралью и искусством, разными видами искусств) постоянно усиливались и приводили к обострению идейной борьбы и непредсказуемым социальным и культурным ее результатам. Жизнь литературы в истории таких культур (а культуры – в социальной истории соответствующих народов и государств) всегда была связана с различными социокультурными коллизиями и идейными конфликтами, с идеологическими запретами, жесткими моральными и религиозными предписаниями и их нарушениями, с политической и духовной цензурой и упорным противостоянием ей.

Инстинктивно ощущая органическое и глубокое единство литературы со всей национальной культурой, властные структуры – вольно или невольно – представляли литературу в таких культурах (шире – словесность вообще) как универсальный инструмент целенаправленного воздействия на аудиторию – эмоциональными и особенно идеологическими средствами, – а значит, трактовали литературу как мощное средство политики. Достаточно вспомнить, что для Ленина начало революционного переворота и приход тоталитарной партии к власти в России ассоциировались с исключительной ролью печатного слова («литературы» в широком смысле)8,, а для Сталина литература до самой его смерти продолжала оставаться основой и сущностью всех остальных искусств (включая кино)9,. Не меньшее значение придавали литературе как средству политики и последующие руководители Советского Союза, и представители политического и литературного андеграунда в стране Советов. Так или иначе, окончательный кризис литературоцентризма русской культуры, ставшего в советское время неотрывным от идеологии – официальной или неофициальной, – наступил именно с концом тоталитаризма как политического строя в СССР.

Объяснение этого феномена сравнительно недавно дал Б. Гройс. Определив коммунизм как «проект, цель которого – подчинить экономику политике, с тем чтобы предоставить последней суверенную свободу действий», автор «Коммунистического постскриптума» продолжал: «Медиумом политики является язык. Политика оперирует словами – аргументами, программами и резолюциями, а также приказами, запретами, инструкциями и распоряжениями. Коммунистическая революция представляет собой перевод общества с медиума денег на медиум языка. Она осуществляет подлинный поворот к языку (linguistic turn) на уровне общественной практики». И далее: «…только коммунизм осуществляет тотальную вербализацию человеческой судьбы, открывающую пространство для тотальной критики». Поэтому «коммунистическое общество может быть определено как такое общество, в котором власть и критика власти прибегают к одному и тому же медиуму»10,. В постсоветское время это оказалось уже невозможным.

Показательно, впрочем, что подобное определение может быть приложимо в России не только к коммунистическому обществу советского времени, но и к дореволюционной действительности. Так, объяснение ключевых принципов семиотики русской культуры, сформулированных Ю. Лотманом в одной из позднейших его публикаций, упирается в феномен «двухосновности» русской литературы, каждая из сторон которой носит в известном смысле «лингвистический» характер. «…Общественная роль русской литературы опиралась на два фундамента. Один принадлежал самой литературе и требовал от писателя художественного гения <…> Вторая точка опоры не должна рассматриваться как нечто менее значительное и недостойное высокой художественной оценки, но она ценилась в полной мере только в пределах русской культуры. Это было то, что Салтыков-Щедрин называл «рабьим языком» – способность донести до читателя сквозь все препятствия цензуры запрещенные темы и мысли. За пределами цензурных запретов ценность этих намеков пропадала»11,.

Обе «точки опоры» русской литературы сходились в языке. Одну из них можно было бы охарактеризовать как «культуррефлексивная» (то есть ориентированная на саморефлексию культуры), а другую – как «социорефлексивная» (то есть направленная на культурную рефлексию социума, всей совокупности социальногпрактических отношений)12,. При всей условности такого разделения (отмеченной еще основоположником социологии культуры П. Сорокиным) эти две «точки опоры» русской литературы определяют взаимоотношения литературы и того контекста, в котором литература функционирует как художественный или социальный текст. В свою очередь, социокультурный контекст может и сам по себе выступать как своего рода самоценный «текст», и тогда суждения «жизни», высказываемые «по поводу» литературы, предстают в литературном или историко-литературном контексте; в результате текст и Контекст образуют характерную инверсию. А взаимное напряжение «социорефлексивной» и «культуррефлексивной» точек зрения создает проблемное поле, безгранично расширяющее познавательные и коммуникативные возможности русской литературы, поневоле занимающей центральное положение в культуре и обществе. Соответственно, и общество, и культура самыми многообразными способами отзывались на литературные «вызовы» времени.

По существу, речь здесь идет не о противостоянии литературы чему-то, ей внеположному, а о диалоге двух словесностей – «включенной» в литературу как ее язык («художественная речь») и «выключенной» из литературы – как язык остальной (внелитературной) культуры и’ общественной жизни. У этих «словесностей» – разная культурная семантика, разные смысловые и социальные контексты, различные идейные, мировоззренческие и прагматические установки, но пользуются они одним – естественным – языком и апеллируют к одной и той же национальной ментальное™, а в идеале – и к одной и той же аудитории (читающей и мыслящей публике). Этим двум «словесностям» русской культуры есть что обсудить между собой. Поэтому в диалоге двух русских «словесностей» (одна из которых в своем самовыражении, условно говоря, оперирует «языком искусства», а другая – «языком жизни») – при всех принципиальных разногласиях и прагматических противоречиях – возможно не только взаимопонимание, но и вербальное взаимопроникновение.

«Двухосновность» русской литературы опирается на самое себя и на окружающий ее культурно-исторический контекст, в одном отношении беспредельно расширяющий возможности литературы – в той мере, в какой этот контекст является продолжением или предпосылкой литературы, – а в другом – столь же безгранично сужающий те же возможности до пределов данного локального социума – в той мере, в какой социокультурный контекст предстает как антагонист, как оппонент литературы. В результате этой «двухосновности» складывается уникальность семиотики и русской культуры (носящей по преимуществу литературный характер), и литературы, занимающей особое место в русской культуре и претендующей на «всеохватность». «Основанная на «Чужой речи» и на структурной значимости точки зрения, литература представляет собой настоящий полигон для «пристрелки» семиотических понятий»13, 3. Это привело к тому, что русская литература как искусство, по словам Лотмана, достигала своих художественных высот лишь в процессе преодоления трудностей, а будучи освобождена от них, хирела и чахла.

Пожалуй, первый кризис, который испытала русская литература, пришелся на Петровские реформы. Кризис этот не привел еще к тому, что мы называем кризисом литературоцентризма, но это было, так сказать, «первое предупреждение» о его возможном и даже неизбежном наступлении. Вот как отслеживает метаморфозы, происходящие с русской литературой на рубеже Средневековья и Нового времени, А. Панченко: «Слово было знаменем московского периода русского барокко, вещь стала знаменем барокко петербургского. От словесного «музея раритетов» Симеона Полоцкого <…> к петербургской Кунсткамере, реальному музею монстров и курьезных вещей, – такова стремительная эволюция русской культуры. На первом этапе барокко динамизм трактовался как производство слов, на втором – как производство вещей»14,.

Впервые в истории русской культуры соревновались между собой слова и вещи. И впервые «при Петре производство вещей потеснило производство слов. В известном смысле это означало упадок литературы. Естественным было ухудшение стиля, макаронизм, изобилие варваризмов. Все это связано с необходимостью называть все новые и новые вещи. Но апофеоз вещи и борьба со словесным этикетом связаны с упразднением многих запретов как в бытовом поведении, так и в искусстве. Апофеоз вещи имеет прямую связь со свободой сюжетной конструкции. Это был продуктивный феномен, поскольку он позволял культуре осваивать новые, прежде заповедные области»15,. В дальнейшем, в связи с интенсивным развитием торговли, промышленности, техники, культурного обмена, экономических и политических трансформаций, в истории русской культуры неоднократно возникали ситуации, в которых то слова, то вещи теснили друг друга, тем самым способствуя историко-литературному и «культурно-историческому развитию.

 

Возникший в России на рубеже XVII и XVIII веков интракультурный конфликт между «вещностью» и «словесностью» не привел к кризису русского литературоцентризма, потому что феномен литературоцентризма держался на ценностно-смысловом альянсе искусства слова и идеологии. До тех пор, пока единство слова и воплощенной в нем идеи (совокупности идей) было незыблемым и безальтернативным, литературоцентризму русской культуры ничто не угрожало.

Следует, конечно, иметь в виду несводимость «настоящей» литературы (то есть литературы как искусства слова, а не тривиальной беллетристики или тенденциозной публицистики), с одной стороны, к идеологии самой по себе (политической, религиозной, нравственной и т.п., к которой и публицистика, и беллетристика как раз могут быть вполне «сводимы»); с другой стороны, – ко впеидеологическому искусству (типа «чистой музыки», декоративного или абстрактного изобразительного искусства, танца, несводимого к пантомиме, и т. д.). В то же время стоит подчеркнуть, что литература сама по себе не является ни универсальным образцом искусства вообще, ни – воплощением идеологического текста культуры (как нередко ее пытаются представить то эстетики, то политики): она принципиально погранична между тем и другим, а в силу этого – и универсальна как в коммуникативном, так и в интегративном плане,.

В диалоге со смежными явлениями культуры и соседними инонациональными культурами русская литература на протяжении нескольких веков выполняла ведущую и связующую (по отношению к другим явлениям культуры) роль. На этом интракультурном диалоге исторически последовательно строился феномен литературоцентризма русской культуры, который проявляется в том, что медиумом российского общества – в различных культурных формах, на протяжении длительного исторического времени – становится литература.

 

«ТАКОЕ СЛОВОСОЧЕТАНЬЕ»

 

Влюбленный в слово, все, что я хочу, – сложить такое словосочетанье, какое неподвластно попаданью ни авиа, ни просто палачу!

(Андрей Вознесенский. «Из Хемингуэя»)

Со времени Древней Руси и вплоть до второй половины XIX века русская литература постепенно выдвигалась в истории культуры России на первый план по своему значению и влиянию на общество в целом и отдельных личностей, на смежные явления культуры и общественной жизни. Большую роль здесь сыграла европеизация русской литературы после Петровских реформ, утвердившая в России устоявшиеся европейские жанры, стили и литературные направления (барокко, классицизм, сентиментализм, романтизм). Вместе с художественной литературой росло медиальное значение и других форм словесности. На первый план культуры на рубеже XVIII-XIX веков вслед за литературой вышел фольклор – устное народное творчество, освоенное первыми собирателями и постепенно сблизившееся с литературой, породив литературный фольклоризм, а затем начавшее привлекать внимание образованного сословия как народная основа всей национальной культуры (самоочевидная и для славянофилов, и для западников).

С конца XVIII века выделились журналистика и публицистика, формировавшие и выражавшие в слове общественное мнение по важнейшим вопросам текущей жизни, а позднее и популярная беллетристика, непритязательная в художественном отношении, но зато активно использующая распространенные стереотипы повседневности, массового сознания и речевые клише. Сюда же относится и становление русской литературной критики, представлявшей собой социокультурную рефлексию литературы, уже в XVIII веке ставшей важной составляющей литературного процесса. При всей специфичности русской журналистики XVIII – начала XIX века она являлась в контексте русской культуры Просвещения вместе со своими составляющими – беллетристикой, публицистикой и критикой – своего рода медиа Нового времени. Постепенно русская литература почувствовала, что ближайшим ее культурным контекстом является сфера журналистики, и прежде всего – литературная критика (как часть журналистики, специализирующаяся на осмыслении и оценке литературы).

Критика сразу же стала сильнейшим средством самоутверждения писателей в публичной их полемике по различным литературно-поэтическим, гражданским и культурным вопросам, которые имели принципиальное общественное значение, а потому вызывали стойкий и живой читательский интерес. Уже в 1730 – 1750-е годы русская литературная критика, как убедительно показал Г. Гуковский, бралась за решение общенациональных, государственных задач: «добиться национального самоопределения своей литературной, эстетической, критической традиции и культуры»;

  1. См.: Кондаков И. В. Покушение на литературу (О борьбе литературной критики с литературой в русской культуре) // Вопросы литературы. 1992. Вып. II.[]
  2. Крупнейший российский культуролог А. Ахиезер, ныне, увы, покойный, определял медиацию (одно из ключевых понятий его социокультурной теории) как «творческий, рефлективный процесс», построенный на «логике процесса осмысления в рамках дуальной оппозиции, характеризующейся отказом от абсолютизации полярностей и максимизацией внимания к их взаимопроникновению, к их существованию друг через друга, что порождает новые смыслы» (Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта (Социокультурная динамика России). Т. II. Теория и методология. Словарь. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1998. С. 271). []
  3. Лихачев Д. С. Введение к чтению памятников древнерусской литературы / Отв. ред. С. О. Шмидт, сост. А. В. Топычканов. М.: Русский путь, 2004. С. 16.[]
  4. Там же. С. 17 – 18. []
  5. Иванов Д. В. Виртуализация общества. Версия 2.0. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2002. С. 116 – 118. Однако автор пишет исключительно об эпохе постмодерна, в крайнем случае – позднего модерна и авангарда, поднимая вопрос лишь о генезисе виртуальности в изобразительном искусстве и – косвенно – в постмодернистской литературе в XX-XXI веках. []
  6. Среди последних публикаций на эту тему см.: Гачев Г. Язык как голос национальной природы // Он же. Космо-Психо-Логос: Национальные образы мира. М.: Академический проект, 2007. []
  7. См., например, детальный анализ процесса распада синкрезиса в кн.: Пелипенко А. А., Яковенко И. Г. Культура как система. М.: Языки русской культуры, 1998. []
  8. Программная позиция Ленина в этом вопросе была сформулирована им в работах с показательными и символическими названиями: «С чего начать?» и «Что делать?», находившихся у истоков большевизма.[]
  9. О роли литературы и печатного слова в сталинскую эпоху и в тоталитарном обществе см. подробнее в кн.: Медведев Р. А. Люди и книги. Что читал Сталин? Писатель и книга в тоталитарном бществе. М.: Права человека, 2004. []
  10. Гройс Б. Коммунистический постскриптум. М.: Ад Маргинем, 2007. С. 7 – 8, 10.[]
  11. Лотман ЮМ. Тезисы к семиотике русской культуры // Статьи по семиотике культуры и искусства. СПб.: Академический проект, 2002. С. 233. В значительной мере это заключение ученого оказывается применимым и к современной, постсоветской ситуации во взаимоотношениях между литературой – и социумом, политикой, властью. Они говорят друг с другом на разных языках и не слышат друг друга []
  12. См. об этом подробнее в моей статье: Кондаков И. В. «Нещадная последовательность русского ума» (Русская литературная критика как феномен культуры) // Вопросы литературы. 1997. N 1.[]
  13. Лотман Ю. М. Указ. соч. С. 234.[]
  14. Панченко А. М. Русская культура в канун Петровских реформ // Он же. О русской истории и культуре. СПб.: Азбука, 2000. С. 245.[]
  15. Там же. С. 248.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2008

Цитировать

Кондаков, И.В. По ту сторону слова. Кризис литературоцентризма в России XX-XXI веков / И.В. Кондаков // Вопросы литературы. - 2008 - №5. - C. 5-44
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке