№7, 1986/Публикации. Воспоминания. Сообщения

Письма из Чистополя

Тринадцать предлагаемых вниманию читателей писем Константина Александровича Федина датированы октябрем 1941 – январем 1943 года. Первое письмо отправлено с дороги, из поезда, на котором была эвакуирована группа столичных писателей. Последнее написано уже по возвращении в Москву. Остальные письма – из Чистополя Татарской АССР на Каме.

Об этом периоде жизни Федина известно сегодня немного. Между тем именно в Чистополе была написана пьеса «Испытание чувств», напечатанная в декабре 1942 года Всесоюзным управлением по охране авторских прав, а в следующем году переизданная издательством «Искусство», Здесь же велась работа над второй частью, несомненно, одной из лучших воспоминательных книг о Горьком – «Горький среди нас».

«В Чистополе, – вспоминала позже критик Б. Я. Брайнина, – образовалось нечто вроде отделения московских писателей, с правлением, в которое вошли Федин (председатель), Асеев, Исаковский, Пастернак, Тренев, Брайнина (секретарь). Федин не пропустил ни одного заседания правления, даже больной, с температурой он был на посту.

Вопреки всем невзгодам, эвакуированные в Чистополь писатели много работали творчески: Исаковский и Асеев писали стихи, Пастернак переводил Шекспира, Тренев создавал одноактные пьесы, Федин – вторую книгу «Горький среди нас» и пьесу «Испытание чувств» – одну из первых пьес о нашествии гитлеровцев на советскую землю. Есликэтому добавить публицистические статьи, выступления по радио и большую общественную работу, то получится картина напряженного, горячего трудового фронта. На этом фронте Федин выделялся удивительной выдержкой, внутренней стойкостью, той силой духа, которая ободряет, окрыляет людей» 1.

Конечно же, публикуемые ниже письма способны дать лишь самое общее представление о том, какими мыслями и чувствами жили в чистопольский период своей деятельности Федин и другие трудившиеся рядом с ним представители старшего поколения советских художников слова2. Но какие-то новые, живые, подчас весьма характерные штрихи к портрету Федина письма эти несомненно добавляют.

Письма публикуются по автографам, которые хранятся в архиве семьи К. Федина.

 

В. И. МАРТЬЯНОВОЙ3

В дороге, 16.Х. 1941

Милая Валентина Ивановна, я жив, еду. Вы знаете, что на Лаврушинском оставлено все. Если можно, сохраните мои личные книги: собрания сочинений в переплетах, все переводы на иностранные языки и затем с автографами Роллана, Цвейга, Леонарда Франка, Сологуба, Ахматовой, Пастернака. Европейцы лежат в левом шкапу в кабинете, русские в углу слева в шкапу, который в передней. Ключи у Малышкиной4. Мне ничего не жалко, кроме книг.

Обнимаю. К. Ф.

Думаю о Вас много. Желаю счастья.

 

В. И. МАРТЬЯНОВОЙ5

Чистополь, 22.Х. 1941

Милая Валентина Ивановна, на пятые сутки я доехал до Чистополя, в общем, очень хорошо. Ниночка1произвела на меня хорошее впечатление, Дора Сергеевна6 похудела и, видно, устала. Живем мы пока в том уголке, где Д[ора] С[ергеевна] и Нина провели все это время. Тесно, сыро, топить нечем, мокрые стены и окна. Однако я чувствую себя хорошо – насколько можно в наше время. Пожалуй, Heir сейчас никаких оттенков чувств, кроме этого расплывчатого состояния – хорош о, – хорошо, что живу со своими, что они здоровы, что кругом тишина. Но по мере того как настроение «отстаивается», резче и беспокойнее становятся воспоминания о том, что осталось позади – да, да, уже воспоминания! Для меня самое горькое в этих воспоминаниях – книги. Они все время стоят перед глазами, и сознание, что я их утратил навсегда, временами причиняет острую боль. Я не вытерпел и написал Вам открытку, а сейчас пишу вновь с мольбою – помочь спасти хотя бы часть моих книг, драгоценных для меня и, вероятно, не столь любопытных для человека стороннего. Речь идет о двух-трех пачках книг, которые можно поставить в каком-нибудь углу или – на шкап, на буфет и пр. Речь идет о нескольких фотографиях (напр. – Горького с автографом), гравюрах, портретах. Конечно, всем этим можно заниматься только в определенном душевном состоянии, которого не было у меня, когда я уезжал, и которого, может быть, нет у Вас. Ну, тогда, естественно, Вы не будете этим заниматься, как не занимался я. Но если Вам захочется мне помочь и у Вас будет время и настроение – съездите на Лаврушинский и часть вещей возьмите себе, часть поручите Малышкиной. Я только хочу обратить Ваше внимание на то, что мне дорого – так или иначе, – а Вы поступите так, как найдете нужным.

Вероятно, Вам будет непонятно мое письмо. Поверьте, я и все мы здесь думаем о Вас и Вашей судьбе очень много – где Вы и что с Вами? Где Владимир Вячеславич? 7Как живется Вам в эти дни, если Вы остались дома? Шлем Вам привет и самые лучшие сердечнейшие пожелания. Будьте здоровы – это главное! <…>

Целую руки.

Нина и Д[ора] С[ергеевна] шлют поклоны Вам и Вл[адимиру] Вяч[еславовичу]. Что с ГИТИСом? Главное же – что с Вами?

Возьмите хотя бы то, что подчеркнуто красным! 8

 

М. Г. САМОЙЛОВОЙ9

Чистополь, 7.ХII.1941

Милая, милая моя Марусенька и дорогой Толичка10, здравствуйте! Сегодня, после длиннейшего перерыва, получили две Ваших открыточки, одна из которых была в пути 24 дня, другая всего 15. Очень обрадовались, что Вы здоровы, и очень взволновались вместе с Вами за Ниночку, 11 внезапно оказавшуюся на Машковом! Особенно взволновалась Дора, которая и завидует Ниночке, и боится за нее, и сама готова сняться с якоря и броситься в Москву. Вообще в данный момент наша Дашенька наиболее чувствительна из всех нас ко всему, что связано с домом. Не проходит дня без воспоминаний, вздохов, очень часто – без слез и почти отчаяния. Прошу тебя, дорогая Мусенька, повлияй на нее дружеским советом – успокой и утешь ее, как можешь сделать одна ты. Она очень тоскует по тебе, уверена, что ты могла бы облегчить ее душу, да и я в этом нисколько не сомневаюсь. Дашенька страшно переменилась, худеет все больше, плохо спит. А ведь непосредственных огорчений у нее не так много. Живем мы сравнительно неплохо – сыты, в тепле, Нина занята и уже не мечется так, как раньше, все более или менее здоровы. Но она горюет и горюет непрерывно, и бывает – как начнет поутру в постели плакать, так и плачет до вечера. Это меня не только тревожит, но и заражает усталостью. Поддержи ее, Мусик, пожалуйста. Она, конечно, часто возвращается к мысли, что следовало бы объединиться в Куйбышеве. И я понимаю, что она тут права в том отношении, что все мы не были бы так одиноки рядом с Вами. Однако переезд и устройство на новом месте было слишком сложно и сомнительно в смысле удачи. Здесь же образовалась известная инерция, мы «обжились», у Нины нашлись занятия (она работает в коллективе под руководством Степановой12), и разрушать новый быт казалось рискованным. Словом, я решил покорствовать судьбе и вот уже скоро два месяца, как живу здесь, и почти месяц, как отрезан снегами и льдами ото всего мира. Правда, в Казань ходит автобус. Но каково в нем передвигаться по морозу и во вьюги, – нынче, например, 30° мороза с отчаянным ветром! Да и в Казани нечего делать, а почта туда ходит не лучше, чем к вам. Словом, будем ждать весны… Впрочем, сейчас трудно так далеко заглядывать, может быть, неожиданно и соберусь куда-нибудь по какому-нибудь делу, как знать?

Здесь оказалась большая литературная колония и началась «союзная» работа, порученная мне. В некотором смысле – карманная Москва. Только нужды здесь не по-московски много, и как раз карманной более всего. Устаю я иногда вполне по-московски. Вообще же – все раскинуто весьма широко, Вы это знаете от Всеволода Вячеславовича13, и когда мы соберемся – бог весть, да и… нужно ли собираться?

Я пробую писать (вторую часть о Горьком), редко – с успехом. Бывают тут литературные вечера, и даже очень удачные. В интимности их есть некая грустная прелесть. Был, например, вечер, посвященный Горькому, каких в Москве не могло быть, – с чувством и со вкусом. Впереди зима бесконечная, так что еще почитаем и попишем… Но для практической работы повседневной, ежечасной не хватает главного – связи: очень уж мы глубоко забрались в берлогу.

Нет-нет – резнет по сердцу ножом: нет книг, все осталось дома, безвозвратно! Погиб архив, погибнет, во всяком случае. Ничего не останется от личных книг, от переводов на иностранные языки (вот что не восстановимо никогда и ни за что!). А сейчас как вспомнишь – у меня в моем архиве, в книгах и пр. было бы достаточно материала на хороший литературный музей! Эти мысли приходится гнать, гнать подальше и заставлять себя думать о будущем с той же надеждой, с какой думалось о нем… четверть века назад. Вот это-то И трудновато!…

Шлю Вам сердечные пожелания к Новому году! Давайте встретим его в мыслях друг о друге. Желаю Вам, моим родным, чтобы он был легче и счастливее уходящего. Обнимаю, целую Вас крепко. Спасибо за письма, память, любовь! Дора тоже поздравляет с Новым годом!

Преданный Вам Ваш Конст. Федин.

Еще раз, милый Мусик, напиши что-нибудь утешительное Доре, если возможно.

 

В. И. МАРТЬЯНОВОЙ

Чистополь, 1 января 1942

Милая Валентина Ивановна, здравствуйте, дорогая, на Вашем новоселье14, с Новым годом Вас, с хорошим, счастливым годом, который должен принести с собою все: победу, мир, новую жизнь в старой славной Москве! И – здоровье, здоровье! – это так Вам нужно, так необходимо!.. Мы были счастливы сегодня Вашему первому письму из Саратова, – значит, Вы добрались до него и притом – живы и здоровы, работаете, живете всей полнотой своей чуткой деятельной души. Мы страшно рады за Вас! <…>

Я оказался и здесь занят своим Союзом: как тень ползет он за мною и, вероятно, проводит меня в гроб. Колония наша здесь обширна; впрочем, она стала уменьшаться, потому что Москва вызывает последнее время литераторов одного за другим – и на фронт, и на постоянную работу в центре. Связь с Казанью труднейшая, более трудная, чем во времена Аксакова. Метели, пурга, морозы, иногда подводы идут по 12 – 14 дней, особенно с грузом. Но народ все-таки ездит. Упрямый у нас народ, и это – слава богу, – глядите, какие чудеса показал он под Москвой! Кроме «борьбы» за быт и с бытом, кроме общественных всяких обязанностей и работ, мы затеяли и проводим «Чистопольские вечера Союза советских писателей». У меня было два вечера – прочел все о Горьком. Будут читать Пастернак, Асеев, Тренев и многие другие, в том числе и «академики», т. е. теоретики и историки. Я продолжаю писать о Горьком – ту часть, которая примыкает к известным Вам тетрадям. <…> К сожалению, медленно, так как общественные занятия отрывают.

А как Вы, дорогая, привыкли к новому складу жизни или еще нет? Мы вчера замечательно встретили Новый год у Степановой, с Треневыми и одной хорошей здешней семьей<…>.

Привет Владимиру Вячеславовичу. До свиданья. Будьте здоровы.

Ваш Конст. Федин <…>.

 

В. И. МАРТЬЯНОВОЙ

Чистополь, 16 января 1942

Еще одно очень хорошее письмо получил от Вас, милая Валентина Ивановна, большое спасибо! Вы обладаете каким-то фокусом: всегда в Вашем письме что-нибудь растрогает, умилит, и так станет хорошо, что есть на свете человек, есть нечто человеческое, – так славно!.. Это ужасно, знаете ли, что быт убивает столько сил и нет спасительного досуга, который только и возвершает (верно ли слово?) культуру. Конечно, каменные дома, глиняные горшки, электромагнит и вечные перья – тоже культура, т.

  1. См.: Б.Брайнина, «Нет ни старости, ни смерти…». – Сб. «Воспоминания о Константине Федине», М., 1981, с. 126.[]
  2. Помимо перечисленных Б. Брайниной писателей в Чистополе с конца 1941 года жили и активно работали также Л. Леонов, М. Петровых и ряд других литераторов.[]
  3. В. И.Мартьянова(1899 – 1965) – режиссер-педагог Государственного института театрального искусства имени А. В. Луначарского, близкий друг семьи Фединых.[]
  4. М. П.Малышкина – вдова писателя А. Г. Малышкина.[]
  5. Н. К.Федина – дочь писателя.[]
  6. Д. С.Федина(1895 – 1953) – жена писателя.[]
  7. В. В.Белокуров(1904 – 1973)- актер МХАТа, народный артист СССР.[]
  8. Под номером первым в приложенной к письму записке значатся книги: «…Мои авторские книги – 6 томов в переплетах и переводы на иностранные языки, а также первоиздания моих сочинений <С…>. Книги с автографами европейских писателей, мне подаренные, – Роллана, Ст. Цвейга, Леонарда Франка, Л. Фейхтвангера и др. <…>. С автографами русских писателей – Ф. Сологуба, Ахматовой, Ремизова, М. Кузмина, Замятина и др. <…>, а также с автографами А. Толстого, А. Чапыгина, О. Форш и др. <…>. Из дорогих мне вообще обращаю внимание на первоиздания Пушкина <…> и весь фольклор и языкознание, пословицы, быт, сказания, нравы и пр.». Под номером вторым перечисляются фотографии (красным карандашом подчеркнуты слова: «фото Горького с его надписью мне» и «фото моей сестры»).[]
  9. М. Г.Самойлова(1894 – 1973) – близкий друг семьи Фединых, жена архитектора А. В. Самойлова.[]
  10. А. В.Самойлов(1883 – 1953) – друг семьи Фединых, архитектор.[]
  11. Н. А.Самойлова – дочь Самойловых; в Машковом переулке (ныне улица Чаплыгина) жили до эвакуации в Куйбышев Самойловы.[]
  12. А. О.Степанова – актриса МХАТа, народная артистка СССР, будучи эвакуирована в Чистополь, возглавила здесь небольшой театральный коллектив из эвакуированных артистов ленинградских и московских театров. Н. К. Федина некоторое время работала в этом коллективе.[]
  13. Имеется в виду писатель Вс. Иванов.[]
  14. В ноябре 1941 года В. Мартьянова вместе с коллективом ГИТИСа была эвакуирована в Саратов.[]

Цитировать

Федин, К. Письма из Чистополя / К. Федин // Вопросы литературы. - 1986 - №7. - C. 211-226
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке