Не пропустите новый номер Подписаться
№11, 1989/Мнения и полемика

Ответ И. Т. Шеховцову

К разряду будничных наш неожиданный диалог не отнесешь. И вы, экс-следователь, может быть, прокурор, и я, экс-арестант, в отдалившиеся уже времена вряд ли могли себе вообразить, что вступим в переписку, да еще в публичную, на страницах журнала, который является органом Союза писателей СССР и академического института литературы. Если припомнить давние годы и наскоро прокрутить кадры истекших десятилетий – фантастика!

Возникал ли в отечественной и мировой словесности такого рода сюжет? Насколько могу судить, и возникнуть не мог. У Конан-Дойла, Агаты Кристи, Сименона фигуры следователей отнюдь не редкость. Но никому из мастеров детективного жанра, бери выше! – никому из классиков вплоть до Толстого и Достоевского наша с вами ситуация в голову не приходила. А без нее костерчик и нашего сюжета не разгорелся бы.

Чувствую – с дымком сюжет, гарью попахивает. Нелегкий. Прежде всего как обращаться к вам? Скажем: «Дорогой Иван Тимофеевич!» Дорогой – безусловно! Правоведы с вашим творческим почерком обошлись и обходятся стране в б-а-а-льшую копеечку. Но не лучше ли сдержанней: «Уважаемый»? Прошу пардона – тоже трудновато. Четко и сухо – «товарищ Шеховцов»? Насколько мы друзья-товарищи, покажет разбор письма и будущее.

«Гражданин следователь», «гражданин начальник»? Так-то оно сподручней, да опять загвоздка. Вы уже не следователь, а я уже – или пока – не арестант…

Потолкуем «по-родственному».

Мы с вами из одного поколения. Из одной эпохи. И вышли вместе, правда, через разные подъезды, но из одного кровнородного ведомства. Мы в самом деле близки друг другу, как бы далеко ни стоял мой лагерный барак от вашего служебного кабинета. К тому же и в классике русской термин «по-родственному» утвердился прочно. Щедрина, надеюсь, и теперь проходят в школе. Но я сейчас без всякой иронии, всерьез.

Поверьте, мне нетрудно начать в хорошо памятном стиле, но, разумеется, смягчая его для печати, снижая уровень в десяток раз: «Что неймется-то? Не успели остыть от судебных дел с двумя органами прессы, лезете в драку со следующим?..»

Несложно разнообразить и продолжение ответа увещеваниями более интеллигентными: «Бросьте читать нотации. Не вам требовать принципиальности, честности, нравственности. Вам бы лучше не с наставлениями спешить, а о душе размышлять… Огородиком заниматься, пасекой…»

Варианты концовки тоже нашлись бы. Последние строки послания в прежнем стиле прозвучали бы, скажем, так: «Кто поручил, кто нанял затевать свару? Зря нанимал. Для исполнения ответственных заданий нужна рабсила квалифицированней. Так что не затрудняйтесь. Посапывайте в обе дырочки и помалкивайте. Пенсия хорошая. Побольше, чем у Шаламова и других покойников, из-за которых сыр-бор разгорелся».

Или иначе, повежливей, более сдержанно. Например: «Не тревожьте прах. И не пытайтесь продолжать полемику. Впредь вступать с вами в какие бы то ни было контакты не собираюсь. Как ни богат русский язык, мне, к сожалению, не хватит слов, чтобы выразить вам свое совершеннейшее почтение».

Но я перечеркиваю как начало, так продолжение и любой из вариантов яростной концовки. Рву на клочки послание в прежнем стиле, потому что ярости, грубости, презрения к ближнему своему на свете сколько угодно. Их навалом в Алма-Ате, Сумгаите и Фергане, в Нагорном Карабахе и в Абхазии. Ими сыты по горло жители Ливана, Пенджаба и Шри-Ланки, Южной Африки и Латинской Америки. Вдосталь ярости на Балканах, в Ирландии, в столице Китая на площади «Небесного спокойствия».

Дефицита в страстях у человечества нет нигде. Вот Разума «гомо сапиенсу» повсюду и остро недостает. Мир катастрофичен, с какой позиции на него ни взглянешь – экологической, национальной, оружейно-военной. По-моему, пора поднести к пересохшему рту стакан с водой и, сделав глоток, повторить: «Братья и сестры!» Отнюдь не шучу. На каждом из нынешних поворотов истории отчетливей сознаю: «Отечество в опасности». Поэтому, садясь за ответ, обращаюсь к вашему разуму. Мне претит ложный пафос, но ведь только с ним, с Разумом, у человечества связаны последние надежды, лишь от него, Разума, зависит использовать или упустить «последний шанс».

Вы для меня не столько И. Т. Шеховцов, человек во плоти – сосед, коллега, прохожий, – к которому я питаю враждебность или приязнь, сколько знак, почти символ эпохи, отступающей в прошлое. Отступающей, жестко обороняясь, любыми средствами отстаивающей рухнувшие позиции. Я намеренно не вдаюсь в послужной список И. Т. Шеховцова, в конкретные детали вашей, несомненно, суровой, когда-то, быть может, смело и внутренне честно прожитой жизни. Мне гораздо важнее социальная роль, с которой вы, судя по письму, и сегодня не склонны расставаться.

Полагаю, и я для вас тоже не больше чем знак, почти символ, среднетипический представитель тех, уже очень немногих, но пока еще уцелевших. Подтверждаю: именно как «среднетипический» не чувствую себя вправе уклониться от нашего давным-давно начавшегося спора. Идейного, а не личного. Начнем, пожалуй, – четко по пунктам. И честно, без мелкой дипломатии, без лукавства.

Откликаясь на заметку Виталия Шенталинского в новой рубрике «Возвращение» («Вопросы литературы», 1989, N 5), вы сообщаете, что «ошарашены» цифрами: «Около двух тысяч литераторов были репрессированы, из них около полутора тысяч погибли в тюрьмах и лагерях, так и не увидев свободы. Не менее ста пятидесяти человек числятся пропавшими без вести…»

Словечко «ошарашивают» показалось мне наигранным. Поданным по-актерски, на публику. Не надо. Мы же не девицы из Смольного института… Вам негоже наивно закатывать глазки и становиться, в позу. В позу полемически-демагогическую, вызывающую подозрение, что истина интересует вас в самых умеренных дозах: Но – запретим себе подозрения. Постараемся доверительно и без спешки одолеть абзац за абзацем.

С вашей точки зрения, Рой Медведев – «безответственный» кандидат педагогических наук, по всякому поводу и без повода именующий себя историком. Но среди разного рода весьма ответственных лиц, с отрывом и без отрыва от производства получивших дипломы кандидатов и докторов наук – притом наук любых! – есть множество людей, в них куда менее компетентных. Это вас не беспокоило и не беспокоит, хотя именно Ответственные зачастую выносили не подлежащие обжалованию приговоры как раз в вопросах сугубо научных. К тому же разряду принадлежит и ваш собственный приговор Рою Медведеву. Вы ведь не взяли на себя труд разбирать его диссертацию. Тогда было бы о чем спорить. А раз дельного анализа нет, оскорбительный эпитет свидетельствует о вашей безответственности, не так ли?

Поставив «историк» в кавычки, вы считаете, что ярлык наклеен, печать жирная, ее не смоешь. Прием известный. Что ж, кавычки; скобки, запятые – достояние общенародное, но, как всяким достоянием, им надо пользоваться умело. Выпускник Ленинградского университета Рой Медведев выпустил с конца 60-х больше тридцати книг, и число их быстро растет. Они выходят на многих языках мира, получают сотни откликов, потому что автор вводит в научный обиход массивы исторических фактов. Р. Медведеву принадлежит множество газетно-журнальных выступлений, радиотелевизионных интервью. Он может показаться поверхностным, вы вправе отказывать ненавистному вам народному депутату в любых человеческих добродетелях – как говорится, на вкус и на цвет… Но отчего Медведев не историк?

Здесь же начинается пассаж о «хрущевском методе счета и подсчета»- «кто там считал этих китайцев»! И о том, что Рой Медведев, называя «то 20, то 30, то 40 миллионов наших граждан, репрессированных Сталиным», бросается этими десятками миллионов жизней, «как бухгалтер костяшками счетов». Что они, эти десятки миллионов, ему неведомы – «он и знать их не хочет».

Перечитайте свой пассаж строку за строкой. Понятие «хрущевский метод счета и подсчета» ничего, кроме ненависти к Хрущеву, в себе не содержит. Нет такого метода. И не «историк» бросается миллионами жизней. Посвятив свою жизнь тому, чтобы вникнуть в их участь, как раз он и взялся за труд о Сталине четверть века назад. Это мы пробросались в годы гражданской, в период «великого перелома», в 30-е, в «сороковые, роковые». Это ваши коллеги пробросались, когда допрашивали бывших военнопленных, школьников и студентов, начинавших думать самостоятельно, когда пекли из них зэков. Неужели до исхода 80-х такого рода мысли ни разу не прокрались в голову, не доскреблись до сердца?

Нет резона входить здесь в сложности подсчетов общенародных потерь в каждом из перечисленных периодов. Тема бескрайняя. Не раз подступались к ней и отечественные и зарубежные историки, демографы, статистики, социологи, предлагая методы исследования, приближающие к истине. Не сталинские и хрущевские, не брежневские методы, а по возможности строго научные. Но безусловных результатов нет и едва ли будут. Истина колеблется в миллионных пределах, поскольку выверенные цифры потерь на фронте и в тылу, в ссылке и лагерях, в мирные времена и военные остаются тайной за семью печатями. Уступлю, пожалуй:

Цитировать

Кораллов, М. Ответ И. Т. Шеховцову / М. Кораллов // Вопросы литературы. - 1989 - №11. - C. 245-256
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке