Не пропустите новый номер Подписаться
№3, 2017/Исследования и критика

Об одной параллели к рассказу В. Шукшина «Степка». Степан Воеводин и Григорий Мелехов

Рассказ Василия Шукшина «Степка» появился в ноябрьской книжке «Нового мира» за 1964 год, мотивы этого произведения использованы в фильме «Ваш сын и брат» (1965)[1]. Именно после выхода кинофильма к рассказу выказали пристальный интерес критики Л. Крячко и В. Орлов, предъявившие претензии к этической позиции Шукшина. Л. Крячко упрекала автора в «общественно неграмотной, социально слепой доброте» и «всепрощении». Критик журнала «Октябрь» сетовала: «Простите Степку. А если он кого-нибудь пырнет ножом?» [Крячко: 177]. «Литературная газета» обвиняла писателя в апологии «дикой, злой «самобытности»» [Орлов: 3]. Уровень «критической мысли» был невысок, однако для входящего в большую литературу писателя появление в печати подобной статьи было уже само по себе нерядовым событием, требовавшим отклика. Шукшин начинает работать над статьей под условным названием «Не дело режиссеру «толмачить» свой фильм» (статья не окончена). В статье Шукшин признается:

Вот сейчас начнется тягомотина: что я хотел сказать своим Степаном в фильме. Ничего не хотел. Я люблю его. Он, конечно, дурак, что не досидел три месяца и сбежал. Не сбежал снова воровать и грабить. Пришел открыто в свою деревню, чтобы вдохнуть запах родной земли, повидать отца с матерью. Я такого дурака люблю. Могуч и властен зов Родины, откликнулась русская душа на этот зов — и он пошел [Шукшин: 58].

Итак, прозаик выводит разговор на личностный уровень: не социальное, «воспитательное» значение образа его интересовало, а живой человеческий характер в его сложных и непредсказуемых взаимодействиях с жизнью. Нелогичное, себе в ущерб, возвращение пребывавшего в заключении Степана (заметим, что герой рассказа назван знаковым для Шукшина именем его заветного героя — Степана Разина[2]) объясняется любовью к родному дому, близким людям, мифологическим «зовом Родины». Конечно, такого рода аргументы, будь даже статья окончена, не могли быть адекватно поняты в литературно-общественной ситуации тех лет. Многократно повторенное слово «дурак» (автор даже размышлял над тем, чтобы так первоначально назвать рассказ) не несет никакого бранного значения, а скорее актуализирует мотивы досады и горести за судьбу «непутевого», то есть сбившегося с пути героя, симпатичного автору (номинация эта откликнется потом в повести-сказке «До третьих петухов»).

Степан возвращается в родной дом несломленным и непобежденным, он не считает себя виноватым; недаром он настойчиво повторяет в ответ на «риторико-педагогические» сентенции отца: «Не в этом дело, тять». В чем дело — ответ на этот вопрос для Степана, как, думается, и для самого Шукшина, не очевиден, скорее интуитивен (в рабочих записях: «Разлад на Руси, большой разлад. Сердцем чую» [Шукшин: 233]). Его «борьба» с существующей властью также стихийна и неосмысленна — он, как можно судить, попал в тюрьму из-за драки, причем мотивы и факты этого события писателем опущены. Чрезмерное и незаслуженное (с точки зрения родных Степана) наказание вызывает у читателей сочувствие, побег из заключения становится знаком несгибаемой воли.

Права по-своему была критик Лариса Крячко, когда опасалась Степана: в сцене с милиционером отчаяние героя достигает своего апогея, так что блюститель порядка даже вынужден опасливо подчиниться:

— Черт вас!.. Возись тут с вами, — ругался милиционер, оттаскивая немую к двери. <...> Степан сидел, стиснув руками голову, смотрел в одну точку.

— <...> ну вас к черту… Ненормальные какие-то.

Милиционер прозорливо осознает, что имеет дело не с одним Степаном, а с целым рядом таких людей. Это схожие с шукшинскими «чудиками» персонажи, но они «идут дальше». В них детская открытость и незащищенность, алогичность и чудаковатость отходят на периферию, становятся лишь типологической оболочкой. Герои, подобные Степану, способны на убийство, бунт, сопротивление, но их трагедия в том, что они не могут понять, против чего и за что они выступают. Они чувствуют разлад, но не объясняют его истоков и следствий. Они выражают свою эпоху («В дурачке, который ходит у нас по улице, больше времени — эпохи, чем в каком-нибудь министре» [Шукшин: 230]), но не творят ее. Такие герои активны, страстны, часто несгибаемы, но в существующих социальных условиях их «пассионарность» маргинальна — отсюда пьянство, уголовщина, самоубийство. Они не встречают поддержки в старшем поколении («Старшее поколение делится опытом с младшим… Да. Но не робостью же делиться!» [Шукшин: 234]), испытывают пресс подавления, одиноки («Один борюсь. В этом есть наслаждение. Стану помирать — объясню» [Шукшин: 235]). Не могут такие герои «выстроить теорийку», они почти в буквальном смысле немы, как нема сестра Степана — единственный понимающий его человек.

«Непроговоренность», ненаходимость адекватного способа выражения интуитивных «толчков», отсутствие адекватного языка у героев Шукшина — все это роднит их с глубокой традицией русской литературы; связующими звеньями здесь будут и толстовский Аким из «Власти тьмы» с его «метаонтологическими» «тае» и «не тае», и шолоховский Григорий Мелехов.

Можно предположить, что рассказ «Степка» некоторым образом соотносится с финальной частью романа М. Шолохова «Тихий Дон», а именно с XVIII главой Четвертой книги. Глава начинается с описания весеннего пейзажа: водная стихия вступает здесь в противостояние с огненной:

Ранней весною, когда сойдет снег и подсохнет полегшая на зиму трава, в степи начинаются весенние палы. Потоками струится подгоняемый ветром огонь, жадно пожирает он сухой аржанец, взлетает по высоким будыльям татарника, скользит по бурым верхушкам чернобыла, стелется по низинам… И после долго пахнет в степи горькой гарью от выжженной и потрескавшейся земли. Кругом весело зеленеет молодая трава, трепещут над нею в голубом небе бесчисленные жаворонки, пасутся на кормовитой зеленке пролетные гуси и вьют гнезда осевшие на лето стрепета. А там, где прошлись палы, зловеще чернеет мертвая, обуглившаяся земля. Не гнездует на ней птица, стороною обходит ее зверь, только ветер, крылатый и быстрый, пролетает над нею и далеко разносит сизую золу и едкую темную пыль.

Описание выжженной пустынной земли напоминает пространство пушкинского «Анчара»: «К нему и птица не летит, / И тигр нейдет: лишь вихорь черный / На древо смерти набежит — / И мчится прочь, уже тлетворный». Природная, стихийная, нечеловеческая (в том смысле, что в ней нет места человеку) сила по «своему усмотрению» делит пространство на живое и неживое, вмешивается в действительность. «Как выжженная палами степь, черна стала жизнь Григория» — это характеристика не столько судьбы одного персонажа, сколько символ трагической доли большого числа русских людей, захваченных огнем исторической реальности. Этот исторический пожар, зажженный «на горе всем буржуям», неминуемо коснулся и отдаленных вроде бы от блоковского Петрограда сел и станиц.

Неслучайно, переживая песню как синхронное событие, поют жители алтайской деревни, собравшиеся на встречу со Степкой: «Песню подхватили. Заголосили вразнобой, а потом стали помаленьку выравниваться.

…Три дня, три ноченьки старался —

Сестру из плена выруча-ал…

Увлеклись песней — пели с чувством, нахмурившись, глядя в стол перед собой.

Злодей пустил злодейку пулю,

Уби-ил красавицу сестру-у.

Взошел я на гору крутую,

Село-о родное посмотреть:

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2017

Литература

Белов В., Заболоцкий А. Тяжесть креста. Шукшин в кадре и за кадром. М.: Советский писатель, 2002.

Бочаров С. Генетическая память литературы. М.: РГГУ, 2012.

Василий Шукшин: жизнь в кино. Барнаул: Алтайский дом печати, 2009.

Дворяшин Ю. А. Шолохов и русская литературная классика второй половины ХХ века. М.: Фонд «Шолоховская энциклопедия», 2008.

Дворяшин Ю. А. Шукшин // Шолоховская энциклопедия / Под. ред. Ю. А. Дворяшина. М.: Синергия, 2012. С. 1065-1068.

Глушаков П. С. Шукшин и Шолохов: неслучившийся диалог // Ars interpretationis. Барнаул: Азбука, 2010. С. 47-53.

Глушаков П. С. Несколько замечаний к теме «Шукшин и Шолохов» // Rusistika. 2012. № 39. C. 97-108.

Глушаков П. С. «Други милые, нечем кричать». О поэтике Василия Шукшина // Литературная учеба. 2014. № 4. С. 147-173.

Глушаков П. Игра со смертью в стихотворении Сергея Есенина «До свиданья, друг мой, до свиданья…» // Вопросы литературы. 2014. № 5. С. 276-300.

Глушаков П. Об одном инвариантном мотиве движения в поэтике В. М. Шукшина // Studia Slavica Academiae Scientarum Hungaricae. 2016. 61/2. С. 445-458.

Глушаков П. «Озорник» Горького в рецепции Василия Шукшина // Вопросы литературы. 2016. № 1. С. 301-324.

Ковтун Н. В. Мотив блудного сына в современной традиционалистской прозе // Притча в русской словесности: от Средневековья к современности. Коллективная монография / Под ред. Проскуриной Е. Н., Силантьева И. В. Новосибирск: РИЦ НГУ, 2014. С. 435-447.

Костин Е. А. Понять Россию. Книга о свойствах русского ума: доказательство от литературы. СПб.: Алетейя, 2016.

Крячко Л. Бой «за доброту» // Октябрь. 1965. № 3. С. 175-184.

Левашова О. Г., Глушаков П. С. Шолохов // Творчество В. М. Шукшина: энциклопедический словарь-справочник. Т. 2. Барнаул: АГУ, 2006. С. 212-214.

Орлов В. Стрела в полете // Литературная газета. 1966. № 30.

Тюрин Ю. Кинематограф Василия Шукшина. М.: Искусство, 1984.

Чалова А. П. Образ Григория Мелехова в контексте евангельской притчи о блудном сыне // Мир Шолохова. 2016. № 2 (6). С. 37-49.

Шестакова И. В. Фильм «Ваш сын и брат» В. Шукшина в контексте деревенской прозы 1960-х гг. // Известия Алтайского гос. ун-та. 2013. Т. 1. № 2 (78). С. 179-182.

Шукшин В. М. Собр. соч. в 5 тт. Т. 5. М.: Литературное наследие, 1996.

Цитировать

Глушаков, П.С. Об одной параллели к рассказу В. Шукшина «Степка». Степан Воеводин и Григорий Мелехов / П.С. Глушаков // Вопросы литературы. - 2017 - №3. - C. 270-288
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке