Не пропустите новый номер Подписаться
№1, 2001/Хроники

Мой друг Ильф. Вступительная заметка, составление и публикация А. Ильф

С расширенным комментарием выйдет отдельной книгой в московском издательстве «Текст».

В Российском государственном архиве литературы и искусства хранятся наброски и планы Евгения Петрова к книге о его друге и соавторе Илье Ильфе, которую ему не случилось написать (РГАЛИ, Ф. 1821. On. 1. Ед. хр. 43. Лл. 20-25. 1938-1940?).
Замысел книги возник у Петрова после смерти Ильфа (1937). Если бы не трагическая гибель Петрова в 1942 году, у нас была бы интереснейшая книга, рассказывающая о литературной судьбе авторов «культовых» романов «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», Конечно, это была бы книга не только об Ильфе – это была бы книга «о времени и о себе». Петров успел написать лишь прекрасное предисловие к первому изданию записных книжек Ильфа (1939) и совсем небольшой очерк к пятилетию со дня его смерти (1942).
Вероятно, история соавторства не знает такой поразительно дружной пары. Они были половинами единого целого. Они дополняли один другого. У них был разный круг друзей и жены с несхожими характерами. Дети разного возраста. Разные вкусы и разные пристрастия. Все десять лет совместной работы, встречаясь почти ежедневно, они обращались друг к другу на «вы» (и вовсе не потому, что Ильф был на пять лет старше). Но это был единый организм, один писатель – «ИЛЬФПЕТРОВ».
Откровением стали записные книжки Ильфа, написанные им в последний год жизни. Петров раскрыл свою душу в набросках к будущей книге, посвященной скончавшемуся другу.
Большие, длинные листы бумаги плотно запечатаны и исписаны с обеих сторон. Пишущая машинка «Royal», привезенная из Америки, – с очень мелким шрифтом. В свободных местах и на полях – краткие записи для памяти, карандашом и чернилами. Почерк у Петрова тоже мелкий, красивый, разборчивый.
Два первых наброска, озаглавленных «по-домашнему» «Мой друг Иля» (Петров звал Ильфа «Иля», а не «Илья»), не всегда выдержаны в хронологическом порядке; записи идут вразброс. Третий вариант носит более официальное название – «Мой друг Ильф» – и размечен по главам. Варианты во многом дублируют друг друга. Однако не только дублируют, но и дополняют. Одни записи совершенно понятны. Читая другие, гадаешь, что именно Петров имел в виду.
Фразы из воспоминаний Петрова давно уже разошлись на цитаты в современном литературоведении. Желание увидеть все три наброска напечатанными от самого начала до самого конца привело меня к мысли: а не попытаться ли закрыть лакуны цитатами из произведений самих соавторов, из мемуаров их друзей и коллег, материалами периодики, критики и просто фактическими сведениями тех десятилетий (намеренно оставляя в стороне современную литературу об Ильфе и Петрове).
Итак, перед нами воспоминания друзей, друзей-писателей литературного цвета старого «Гудка», соотечественников по Одессе. Одни больше дружили с Ильфом, другие – с Петровым. Но, вспоминая об одном, неизбежно вспоминали и о другом.
Подбирая цитаты, я старалась следовать отрывочному повествованию Петрова. Цитаты органично вливаются в текст, расширяют его, уточняют, показывают события в новом свете – словом, говорят сами за себя. Периодика и документы рисуют картину литературной жизни тех лет, давая понять, что соавторы вовсе не были такими баловнями судьбы, какими их принято считать.
В результате получилась некая реконструкция… нечто документально- художественное? Художественно-документальное? Добросовестная компиляция? Не знаю, как это назвать, но такой вариант кажется мне небезынтересным.
Ни Ильф, ни Петров не дожили до сорока лет (сейчас их назвали бы «молодыми»). Их общая писательская жизнь сконцентрировалась в одном лишь десятилетии. И вот сейчас, когда уже состоялось столетие Ильфа и вот-вот подойдет столетие Петрова, появилась возможность взглянуть на них словно бы «изнутри» – любящим дружеским взором.
Александра ИЛЬФ
Мы работали вместе десять лет. Это очень большой срок. В литературе это целая жизнь. Мне хочется написать роман об этих десяти годах, об Ильфе, о его жизни и смерти, о том, как мы сочиняли вместе, путешествовали, встречались с людьми, о том, как за эти десять лет изменялась наша страна и как мы изменялись вместе с ней. Может быть, со временем такую книгу удастся сочинить.
Евгений Петров, «Из воспоминаний об Ильфе».

МОЙ ДРУГ ИЛЬЯ
[Набросок первый]
Знакомство с Ильфом. «Гудок».
ЮРИЙ ОЛЕША: В Москву Ильф приехал в 1923 году. Мы жили с ним в одной комнате. Маленькая комната при типографии «Гудка» на улице Станкевича. Мы работали в «Гудке».
Юрий Олеша, «Об Ильфе». (Далее – «Об Ильфе».) – В сб.: «Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове», М., 1963, с. 29. (Далее – «Воспоминания».)
СЕМЕН ГЕХТ: Сперва он [Ильф] жил в Мыльниковом переулке на Чистых прудах, у Валентина Катаева. Спал на полу, подстилая газету… Летом двадцать четвертого года редакция «Гудка» разрешила Ильфу и Олеше поселиться в углу печатного отделения типографии, за ротационной машиной. Теперь Олеша спал на полу, подстилая уже не газету, а бумажный срыв. Ильф же купил за двадцатку на Сухаревке матрац.
С. Гехт, «Семь ступеней». – «Воспоминания», с. 118. (Далее – «Семь ступеней».)
Мы сочиняем темы для «Смехача».
Поездка на Кавказ. Братья Розановы. Зеленый мыс. Востриков и Кривицкий.
Странная дружба. Ильф боялся, что его укачает. Как Ильф читал – быстро перелистывал страницы, каким-то чутьем угадывая, что можно пропустить. Любил старые комплекты. Человек скрытный, застенчивый, на первый взгляд- заносчивый.
АРОН ЭРЛИХ: Справочники, мемуары министров, старые иллюстрированные журналы времен англо-бурской войны или Севастопольской кампании – все представлялось ему интересным, всюду он умел находить крупицы полезных сведений.
А. Эрлих, «Начало пути». – «Воспоминания», с. 126. (Далее – «Начало пути».)
ГЕХТ: В наших прогулках по Москве он любил покупать на развале у Китайской стены старые журналы. У него были комплекты сатирической «Искры» 60- х годов, «Сатирикона», собрание лубочных картинок, сборники Аркадия Аверченко и других юмористов.
«Семь ступеней», с. 111.
Страшная квартира у Сретенских ворот. По ночам в коридорчике, превращенном в кухню, ходили крысы. Слесарь- интеллигент.
ВАЛЕНТИН КАТАЕВ: …В этой запущенной квартире в одном из глухих переулков в районе Сретенских ворот.
Валентин Катаев, «Алмазный мой венец», М., 1979, с. 127. (Далее – «Алмазный мой венец».)
ЭРЛИХ: У Ильфа была маленькая комнатка, в которой он жил не один. Некий энтузиаст механик жил по соседству и, скупая на Сухаревском рынке всевозможный металлический лом, строил с великим громом у себя в комнате мотоциклетку. У Петрова вовсе не было комнаты, и он временно ночевал у брата.
«Начало пути», с. 129.
ГЕХТ: Ильф с Олешей, оба теперь люди семейные, что-то отвоевали, что-то отремонтировали в плохоньком флигельке в Сретенском переулке. В эту комнатку на втором этаже… и пришла к Ильфу слава….Ильф поднялся однажды сюда по темной лесенке со связкой авторских экземпляров «Двенадцати стульев». Быт в Сретенском переулке был странноват…
«Семь ступеней», с. 119-120.
Как создавался заново разрушенный революцией быт. Вместо морали – ирония. Она помогла преодолеть эту послереволюционную пустоту, когда неизвестно было, что хорошо и что плохо.
Мы садимся писать «12 стульев».
Вечера в пустом Дворце Труда. Совершенно не понимали, что выйдет из нашей работы. Иногда я засыпал с пером в руке. Просыпался от ужаса – передо мною были на бумаге несколько огромных кривых букв. Такие, наверно, писал чеховский Ванька, когда сочинял письмо «на деревню дедушке». Ильф расхаживал по узкой комнате четвертой полосы. Иногда мы писали в профотделе.
Неужели наступит момент, когда рукопись будет закончена, и мы будем везти ее на санках. Будет идти снег. Какое замечательное, наверно, ощущение – работа закончена, больше ничего не надо делать.
Остап Бендер был задуман как второстепенная фигура. Для него у нас была одна фраза – «Ключ от квартиры, где деньги лежат». Ее мы слышали от одного нашего знакомого, который дальше и был выведен в виде Изнуренкова. Но Бендер постепенно стал выпирать из приготовленных для него рамок, приобретая все большее значение. Скоро мы уже не могли с ним сладить.
Спор о том, умертвить Бендера или нет. Лотерея. Потом мы пожалели нашего героя. Как-то совестно было возрождать его потом в «Золотом теленке».
ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВ: К концу романа мы обращались с ним как с живым человеком и часто сердились на него за нахальство, с которым он пролезал почти в каждую главу. Это верно, что мы поспорили о том, убивать Остапа или нет. Действительно, были приготовлены две бумажки. На одной из них мы изобразили череп и две косточки. И судьба великого комбинатора была решена при помощи маленькой лотереи. Впоследствии мы очень досадовали на это легкомыслие, которое можно было объяснить лишь молодостью и слишком большим запасом веселья.
Е. Петров, «Из воспоминаний об Ильфе». – «Воспоминания», с.21. (Далее – «Из воспоминаний об Ильфе».)
НАДЕЖДА РОГИНСКАЯ: В Москве авторы работали то в квартире Ильфа (одна комната в коммунальной квартире на Соймоновском проезде), то в квартире Петрова. Кончали роман у Петрова. Работали всю ночь. Ильф вернулся домой рано утром….Я проснулась, услышав, как он говорил сестре: «Мы долго спорили с Женей, как лучше – зарезать Остапа Бендера бритвой или его задушить, и решили, что зарезать!»
Надежда Рогинская, «Об Илье Ильфе. Воспоминания свояченицы». – «Фонтан» (Одесса), 1999, N 8, с. Ю. (Далее – «Воспоминания свояченицы».)
ГЕХТ:…Прототипом одного из персонажей романов Ильфа и Петрова, остроумца Изнуренкова, был М. Глушков.
Ильф и Петров назвали его… неизвестным гением, который «выпускал не меньше шестидесяти первоклассных острот в месяц». Они с улыбкой повторялись всеми…
«Семь ступеней», с. 116.
Прототипом Авессалома Владимировича Изнуренкова был сотрудник «Гудка» Михаил Александрович Глушков. В 1936 году остроумие привело его к аресту и ссылке. Как-то раз на собрании сотрудник Жургаза сослался на мнение брата, а тот работал на Лубянке. «Знаем мы вашего брата!» – выкрикнул с места Глушков. Юмора не поняли. Он вернулся из ссылки через двадцать лет и через два года умер.
В своих воспоминаниях В. О. Роскин в числе двух-трех человек, вступавших в словесную полемику с Маяковским и выходивших из нее с честью, называет «журналиста Глушкова», «с которым Маяковский встречался в разных редакциях, а главным образом за игрой на бильярде» («Литературное обозрение», 1993, N 6, с. 27).
Неизменный спутник Маяковского А. Е. Крученых записывает 1 июня 1929 года: «…В. В. проиграл много партий королю юмористов М. Глушкову» (Алексей Крученых, «Наш выход. К истории русского футуризма», М., 1996, с. 150. Далее – «Наш выход»).
Когда роман был закончен, мы уложили его в аккуратную папку и на обратную сторону обложки наклеили записку: «Нашедшего просят вернуть по такому-то адресу». Это была боязнь за труд, на который было потрачено столько усилий. Ведь мы вложили в эту первую книгу все, что знали. Вообще же говоря, мы оба не придавали книге никакого литературного значения, и, если бы кто- нибудь из уважаемых нами писателей сказал, что книга плоха, мы, вероятно, и не подумали бы отдавать ее в печать.
ПЕТРОВ: Мы никак не могли себе представить, хорошо мы написали или плохо. Если бы Дюма-отец, он же Старик Собакин, он же Валентин Катаев, сказал нам, что мы принесли галиматью, мы нисколько не удивились бы. Мы готовились к самому худшему.
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 20.
Псевдоним Катаева – Старик Саббакин, но Петров всегда называл его именно Собакин.
«30 дней». Регинин, который всегда требовал вычеркнуть одну строчку и приписать одну страницу.
Василий Александрович Регинин (1883-1952) работал в редакциях одесских газет, участвовал в организации журналов «Смехач», «Чудак», «30 дней». В 1928 году начал печатать в «30 днях» роман «Двенадцать стульев».
Первая рецензия в «Вечерке». «Не поднялись до высоты…»
Написанная в 1927 году и вышедшая в свет в середине 1928 года, параллельно с публикацией в журнале «30 дней» (1928, N 1-7), книга была очень сочувственно встречена читателями и почти не замечена критиками. Заметка «Илья Ильф и Евг. Петров. «Двенадцать стульев», опубликованная в «Вечерней Москве» 21 сентября 1928 года, была написана в том стиле, который писатели впоследствии определили как «удар палашом по вые». «Роман читается легко и весело», – писал рецензент Л. К., но вместе с тем «утомляет». «Утомляет потому, что роман, подымая на смех несуразицы современного быта и иронизируя над разнообразными представителями обывательщины, не восходит на высоты сатиры… Авторы прошли мимо действительной жизни – она в их наблюдениях не отразилась…» В том же году Георгий Блок писал, что эта книга – «легко читаемая игрушка, где зубоскальство перемешано с анекдотом… Социальная ценность романа незначительна, художественное качество невелико» (Г. Блок, «Илья Ильеф (так!) и Евгений Петров». – «Книга и профсоюзы», 1928, N 9, с. 57, 63).
Поездка за границу. Ильф остался. «Светлая личность», написанная в шесть дней.
Ильф обожал новые знакомства и даже напрашивался в гости, но поддерживал знакомство только тогда, когда убеждался, что человек интересный. Последнее знакомство с полковником Федоровым. Телеграмма.
В мае 1936 года, будучи на лечении в санатории НКВД в Кореизе, Ильф познакомился с Николаем Николаевичем Федоровым, и тот ему понравился. Однако… Уехав раньше, полковник (или майор? «Майору госбезопасности от сержанта изящной словесности»?) принялся осыпать Ильфа письмами и телеграммами, и тогда в одной из книжечек появились записи:
«– Это вы будете товарищ Ильфук?
– Это я.
– Вам телеграмма!»
«Телеграмму порвал к черту. «Наше совместное плавание на «Кореизе», – писали мне. Не люблю юмора в телеграммах».
Илья Ильф, «Записные книжки. 1925-1937».
Составление и комментарии А. И. Ильф, М., 2000, с. 515-519. (Далее – «Записные книжки».)
Но полковник на этом не успокоился: в письме к Ильфу от 26 сентября 1936 года он снова упоминает «о нашем совместном плавании на «Кореизе» (Архив А. И. Ильф).
Он зачитывал чужие книги, но его книги зачитывали еще чаще.
Любил, когда никто не видит, покрасоваться перед зеркалом. Иногда он увлекался рубашками, иногда галстуками.
Увлечение этого глубоко мирного человека военно-морской литературой.
– Нет, нет, мы никогда не умрем на своих постелях.
ПЕТРОВ: Ильф читал очень много и очень любил специальную, в особенности военную и морскую литературу. Я помню, что, когда мы познакомились с ним (в 1923 году), он совершенно очаровал меня, необыкновенно живо и точно описав мне знаменитый Ютландский бой, о котором он вычитал в четырехтомнике Корбетта, составленном по материалам английского адмиралтейства.
Евгений Петров, «К пятилетию со дня смерти Ильфа». – «Воспоминания», с. 332. (Далее – «К пятилетию со дня смерти Ильфа».)
Увлечение фотографией, задержавшее написание «Золотого теленка» на год.
См.: «Записные книжки» (1929-1930), с. 256-263;
(1930), с. 277-278.
Как Ильф увиливал от работы. Я страдал, как Отелло. И иногда ловил его.
РОГИНСКАЯ: Он [Петров] был очень веселый, милый человек, большой труженик. Помню, как он сокрушенно повторял: «Иля, Иля, пошли трудиться, пошли трудиться!» – когда Ильфу почему-то не очень хотелось заниматься работой.
«Воспоминания свояченицы», с. 10.
Мои страдания. Один раз я даже сел и написал несколько мрачных страниц о том, как трудно работать вдвоем. А теперь я почти что схожу с ума от духовного одиночества. Заново пережил смерть Ильфа на пароходе «Дальстрой».
Петров был на Дальнем Востоке осенью 1937 года.
а) «Чудак». Было очень глупо. Сидели на заседании и говорили: «Шекспир чудак? Конечно, чудак. А Пушкин? – Ну, это ясное дело». А работали хорошо.
ГРИГОРИЙ РЫКЛИН: Однажды вечером мы отправились в Мамонтовку, на дачу к Демьяну Бедному. Нас было пятеро – Михаил Кольцов, Ильф, Петров, Василий Регинин и я.
Приехали мы по делу. Надо было обсудить вопрос о новом сатирическом журнале.
Поговорили, поспорили, пошутили, посмеялись, попили чаю и наконец заговорили о журнале. Стали думать – как его назвать.
Это ведь нелегко – найти подходящее имя для сатирического журнала.
Наступило долгое молчание. Мы думали. Все вместе и каждый в отдельности.
Только один Евгений Петрович не желал молчать. Это было не в его характере. Он шутил, хохотал, рассказывал смешные истории.
Словом, мешал думать.
Ильф посмотрел на него укоризненно и заметил:
– Слушайте, Женя, дайте же людям сосредоточиться. – И, обращаясь ко всем нам, добавил: – Чудак, совершенно не умеет молчать.
– Чудаки украшают жизнь! – шутливо заметил Кольцов, цитируя Горького.
И тогда не помню уже, который из нас воскликнул:
– Товарищи, а почему бы не назвать журнал «Чудак»? После небольшой дискуссии все согласились на это. И вскоре, под редакцией Михаила Кольцова, начал выходить в Москве сатирический журнал «Чудак».
Г. Рыклин, «Эпизоды разных лет». – «Воспоминания», с. 141.
МИХАИЛ КОЛЬЦОВ: «Название «Чудак» взято не случайно. Мы, как перчатку, подбираем это слово, которое обыватель недоуменно и холодно бросает, видя отклонение от его, обывателя, удобной тропинки: Вериг в социалистическое строительство, вот чудак! Подписался на заем, вот чудак! Пренебрегает хорошим жалованьем, вот чудак! – Мы окрашиваем пренебрежительную кличку в тона романтизма и бодрости. «Чудак» представительствует не желчную сатиру, он полнокровен, весел и здоров».
Цит. по: «Новый мир», 1956, N 6, с. 150.
ВИКТОР АРДОВ: С начала 29-го года стал выходить сатирический журнал «Чудак». В этом журнале возникло нечто вроде неофициальной рабочей коллегии: писатель Борис Левин, погибший в финскую войну, в 40-м году, стал ответственным секретарем журнала и заведующим литературной частью; на мою долю выпал отдел искусств, который носил озорное название – «Деньги обратно!»; Евгений Петров заведовал мелким материалом – анекдотами, темами для рисунков, эпиграммами и прочим таким, без чего сатирический еженедельник существовать не может, – это было очень трудоемкое дело, и Евгений Петрович проявил тут все свое трудолюбие, усидчивость, умение организовывать и обрабатывать рукописи. Ильф вел отдел литературных рецензий и часто писал острые смешные заметки о всяческих курьезах и ляпсусах.
Вообще говоря, обработка смешных или подлежащих осмеянию фактов, поступающих в редакцию сатирических журналов, полагается работою второго, что ли, сорта и чаще всего ее поручают второстепенным сотрудникам. Но у Ильфа дело было иначе. Он вкладывал в крохотные заметки весь свой талант, острое ощущение действительности, всю изобретательность зрелого мастера. И воистину же отклики на печатные нелепости или происшествия, что выходили из-под пера Ильи Арнольдовича, были на редкость удачны. В комментариях Ильфа вырастало и значение описываемого факта, и самый текст заметки поражал богатством фантазии и глубоким проникновением в суть дела. И разумеется, всегда была на высоте сатирическая сторона заметки.
В. Ардов, «Чудодеи». – «Воспоминания», с. 190-191.
(Далее – «Чудодеи».)
Биллиард и Маяковский.
ОЛЕША: Однажды играли на бильярде – Маяковский и поэт Иосиф Уткин […] При ударе одного из них что-то случилось с шарами, в результате чего они, загремев, подскочили…
– Кони фортуны, – сказал я.
– Слепые кони фортуны, – поправил Маяковский.
Юрий Олеша, «Книга прощания», М., 1999, с. 140. (Далее – «Книга прощания».)
АЛЕКСЕЙ КРУЧЕНЫХ: Однажды Маяковский пришел в редакцию журнала «Чудак» и обратился к присутствующим:
– Товарищи! – сказал он, – одолжите кто-нибудь червонец. Я до того обеднел, что не могу ездить на такси, приходится ездить на своей машине.
На это Михаил Кольцов сказал:
– Бедняжка! Ему приходится довольствоваться сухой коркой земляничного торта!
«Наш выход», с. 157.
Заседания.
АРДОВ: Вспоминаются частые заседания в «Чудаке». Мы очень добросовестно обсуждали весь материал в очередной номер. Горячился и добродушно смеялся Петров. Ильф был скупее на одобрение, и если, увлекаемые смешливым настроением, мы все острили уже для себя, а не для «пользы дела», так сказать, то Илья Арнольдович хмурился и говорил сердито (вот так и слышу эту его фразу):
– Кончится этот «пир остроумия»?.. И мы умолкали, понимая, что Ильф прав, не затем мы здесь собрались, чтобы веселить друг друга.
В. Ардов, «Ильф и Петров (Воспоминания и мысли)». – «Знамя», 1945, N 7, с. 120. (Далее – «Ильф и Петров».)
б) «Продолжим наши игры».
Такими словами открывал заседания редколлегии Михаил Кольцов в бытность свою редактором журнала «Чудак» (декабрь 1928 – февраль 1930 года). Михаил Ефимович Кольцов (1898-1938) с 1920 года был постоянным фельетонистом «Правды». Организатор и редактор ряда журналов – иллюстрированного еженедельника «Огонек», юмористического «Чудака».
«Колоколамск» и «Шахерезада».
Ф. Толстоевский, «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». – «Чудак», 1928, N 1; 1929, N 2-10, 45. Иллюстрации К. Ротова; Ф. Толстоевский, «Тысяча один день, или Новая Шахерезада». – «Чудак», 1929, N 12-22. Иллюстрации К. Ротова.
АРДОВ: В «Чудаке» родился псевдоним Ильфа и Петрова – Ф. Толстоевский. Эта подпись стояла под превосходным циклом сатирических новелл из жизни придуманного Ильфом и Петровым анекдотического города Колоколамска. К новеллам был приложен на редкость смешной план города Колоколамска, исполненный художником К. П. Ротовым. Этот план-рисунок изображал улицы и площади нелепого города. Текст к плану и самое изображение вызывали гомерический смех у читателя. То был точный удар по идиотизму провинциальной жизни в конце нэпа. […]
Были в «Чудаке» еще и сказки некоей советизированной Шехерезады, написанные тем же Толстоевским, были отличные театральные и кинорецензии Ильфа и Петрова, – под рецензиями они подписывались «Дон Бузилио»…
«Чудодеи», с. 191-192.
«ЧУДАК»: 1929 – «Побежденный Оскар», «Пташечка из Межрабпомфильма», «Ваша фамилия», «Соревнование одиночек», «Два агитпропа», «Кабинет восковых фигур», «Кооп-генералы», «Ярославль перед штурмом», «Три с минусом», «Тысяча первая деревня», «Алмазная дочка, или Приключение одной газеты», «Призрак-любитель», «Бледное дитя века», «Душа вон», «Под знаком рыб и Меркурия», «Великий лагерь драматургов», «Авксентий Филосопуло», «Праведники и мученики», «Московские ассамблеи», «Театр на улице», «Гибельное опровержение», «Чарльз-Анна-Хирам», «Шалуны и шалуньи», «Когда улетают птицы», «Полупетуховщина»; 1930 – «Шкуры барабанные», «Волшебная палка», «Высокое чувство», «Мала куча – крыши нет», «Пьеса в пять минут».
«ОГОНЕК»: 1930 – «Разгул техники», «Каприз артиста», «Довесок к букве «Щ», «Мы Робинзоны», «Турист-единоличник», «Честность», «Граф Средиземский», «На волосок от смерти», «Титаническая работа», «Меблировка города», «Я себя не пощажу», «Обыкновенный икс».
«СОВЕТСКОЕ ФОТО»: 1930 – «Пошлый объектив» (N 4).
Курьез: В 1931 году Ильф и Петров получили письмо из Ленинграда от некоего Н. В. Богословского о намерении переделать роман «12 стульев» в оперное либретто для Ленинградского, быв. Михайловского, театра.
Сообщив, что он композитор, Никита Владимирович сделал приписку: «Кстати, не пугайтесь моего возраста: мне 18 лет».
Письмо датировано 2. IX. 31. (РГАЛИ. Ф. 1821. On. 1. Ед. хр. 140.)
«Золотой теленок». Писать было трудно, денег было мало. Мы вспоминали о том, как легко писались «12 стульев», и завидовали собственной молодости. Когда садились писать, в голове не было сюжета. Его выдумывали медленно и упорно. Идея денег, не имеющих моральной ценности. Поездка на Турксиб.
Илья Ильф и Евг. Петров, «Золотой теленок». – «30 дней», 1931, N 1-4, 5/6, 7, 10/11, 12. Иллюстрации К. Ротова.
В 1929-1930 годах Ильф и Петров писали «Золотого теленка» (тогда он назывался «Великий комбинатор»). Начат роман был летом 1929 года, потом работа прервалась; закончен осенью 1930 года. «Золотой теленок» печатался в журнале «30 дней», где в 1928 году публиковались «Двенадцать стульев». Однако переход от журнальной публикации к книжной оказался гораздо более сложным, чем в прошлый раз. Издание книги готовилось параллельно с журнальным вариантом, но это было не русское, а американское издание, предисловие к которому, написанное А. В. Луначарским, было напечатано в «30 днях» еще в августе 1931 года.
В том же 1931 году первые 14 глав были перепечатаны в Париже в эмигрантском журнале «Сатирикон» (N 5-14, 16-19. На главе 14 публикация была оборвана безо всякого объяснения, на N 25 закончилось и само издание журнала).
Роман был издан в США, Германии, Австрии, Франции и Англии.
На клапане суперобложки первого американского издания «Золотого теленка» был помещен следующий рекламный текст:
The book that’s too funny to be published in Russia!
Книга, которая слишком смешна, чтобы быть опубликованной в России! Несмотря на предисловие советского наркома просвещения, товарищ Сталин опасается, что «ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕНОК» недостаточно серьезно относится к пятилетнему плану, в результате чего Америка первой знакомится с публикацией этого поразительно смешного романа.
Роман насыщен юмором и сатирой; хороший вкус авторов очевиден. Герой – Остап Бендер – поглощен погоней за богатством. С тремя помощниками он путешествует по России в трясущейся автоколымаге, чтобы найти миллионера и избавить его от миллионов. Планы и приключения этого беспардонного, но весьма привлекательного квартета – захватывающее чтение, и сегодняшняя Россия разворачивается, как карта, под колесами их фантастической колесницы.
ИЛЬФПЕТРОВ: Мы предоставили право перевода нашего романа «Золотой теленок» для стран, говорящих на английском языке, издательству «Фаррер и Рейнгарт» в Нью-Йорке. В заключенном по этому поводу договоре обе стороны, и авторы, и издатели, именовались джентльменами. На днях эта книга вышла. Все в ней оказалось на месте – и авторский текст, и предисловие А. В. Луначарского. И только небольшая подробность бросает новый свет на одну из сторон, вежливо обозначенную в договоре джентльменами. Мы имеем в виду издателей. На суперобложке книги, очевидно, под влиянием кризиса, помещено явно рекламное и явно антисоветское извещение: «Книга, которая слишком смешна, чтобы быть опубликованной в России». Как видно, издатели хотят представить СССР страной настолько мрачной, что в ней смешные вещи издаваться не могут. Это примитивная выдумка: «Золотой теленок» полностью, от первой и до последней строки, напечатан в журнале «30 дней» за 1931 год и готовится к выходу отдельной книгой в издательстве «Федерация». Если в штате Нью-Йорк такой образ действий называется джентльменским, то у нас, в штате Москва, это называется совсем иначе.
«Литературная газета», 17 сентября 1932 года.
«Для чего она [книга] написана, каким целям и каким идеям призвана служить?.. Приходится признать, что она написана исключительно во имя смеха… Это книжка для досуга, для легкого послеобеденного отдыха… Она будет быстро прочитана и столько же быстро забыта, не оставив после себя никакого следа» (А. Зорич, «Холостой залп. Заметки читателя». – «Прожектор», 1933, N 7-8, с. 23-24).
«Романы Ильфа и П(етрова) не представляют заостренной, резкой сатиры. Глубокого раскрытия классовой враждебности Бендера ими не дано. В «Золотом теленке» они развенчивают его, но не разят острием сатиры. Налет богемно-интеллигентского нигилизма и эстетизма, культ остроумия, самодовлеющего наслаждения смехом остаются и в этом романе, как и в некоторых фельетонах «Холодного философа», посвященных различным вопросам искусства, гл[авным] обр[азом] лит[ерату]ры. Здесь Ильф и П[етров] разят по преимуществу приспособленчество и вульгаризаторство, реже ставят коренные проблемы классовой борьбы, происходящей на участке искусства» (А. Селивановский, «Петров». – ЛЭ, т. 8, М., 1934, стлб. 620).
«ОГОНЕК»: 1931 – «Халатное отношение к желудку», «Любители футбола»; 1932 – «Мне хочется ехать», «Сквозь коридорный бред».
«СОВЕТСКОЕ ИСКУССТВО»: 1931 – «И снова ахнула общественность», «Король-солнце», «Так принято», «Не счестьалмазоввкаменныхпещерах»; 1932 – «В золотом переплете», «Сделал свое дело и уходи», «Человек в бутсах».
«КРОКОДИЛ»: 1932 – «Горю – и не сгораю», «Здесь нагружают корабль», «Четыре свидания», «Рождение ангела», «Пытка роскошью», «Я, в общем, не писатель», «Хотелось болтать», «Победитель», «Бронированное место», «Их бин с головы до ног»; 1933 – «Отрицательный тип», «Муравей», «Честное сердце болельщика», «Техника на грани фантастики», «Счастливый отец»; 1934 – «Осатаневший драмкружок», «Странности великих людей», «Рецепт спокойной жизни»; 1935 – «Лентяй», «Интриги».
«ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА»: 1932 – «Когда уходят капитаны», «Детей надо любить», «Великий канцелярский шлях», «Идеологическая пеня», «Отдайте ему курсив», «Маленькая Ху-ху», «Литературный трамвай», «Мы уже не дети», «Саванарыло», «На зеленой садовой скамейке», «Головой упираясь в солнце»; 1933 – «Листок из альбома», «Чаша веселья», «Журналист Ошейников»; 1937 – «Писатель должен писать».
Первая совместная поездка за границу. Черноморский флот. Турция, Греция, Италия, Вена, Париж. Смерть Луначарского.
Поездка по Европе началась осенью 1933 года; писатели вернулись в Москву в январе 1934-го. Первая часть путешествия прошла на кораблях Черноморского флота с заездами в Турцию, Грецию и Италию. Затем соавторы прибыли в Вену, к австрийскому издателю «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». В Париже по заказу кинофирмы «Софар» написали либретто фильма о человеке, выигравшем миллион франков.
На материалах поездки написаны «Начало похода» («Молодая гвардия», 15 марта 1936 года, N 4); «День в Афинах» («За рубежом» 15 мая 1935 года, N 14); «Черноморский язык» («Правда», 23 февраля 1934 года); «Пять языков» («Красный черноморец/походная газета», 18 октября 1933 года).
ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ: До Италии Ильф и Петров добрались на советском военном корабле, собирались на нем же вернуться, но вместо этого поехали в Вену, надеясь получить там гонорар за перевод «Двенадцати стульев». С трудом они вырвали у переводчика (издателя. – А. И.) немного денег и отправились в Париж.
Илья Эренбург, «Из книги». – «Воспоминания», с. 179. (Далее – «Из книги».)
ИЛЬФ: Трехслойные молочные берега на Эгейском море.
«Записные книжки», 15 октября 1933 года, с. 366.
ПЕТРОВ: Сегодня пришли в Неаполь и долго салютовали посреди залива пушечными выстрелами. Наделали шуму, дыму и блеску.
Письмо жене из Италии. 30 октября 1933 года.
ИЛЬФ: Три колонны с карнизом – вот Рим.
«Записные книжки», 9 ноября 1933 года, с. 380.
ПЕТРОВ: Живем мы в Вене тихо и спокойно. Осматриваем город. Сидим в кафе. Ходим в кино. В промежутках между этими приятными занятиями выколачиваем у издателя деньги. Письмо жене из Вены, 13 ноября 1933 года.
ИЛЬФ: Либретто наше понравилось, и если выйдет сценарий, получим много денег, поеду на неделю в Лондон и здесь посижу еще немного.
Письмо жене из Парижа, 14 декабря 1933 года.
Работа в «Правде».
В 1932 году Ильф и Петров начали работать в «Правде». В газете был образован отдел литературы и искусства, которым заведовал писатель и журналист А. Эрлих, старый «гудковец». Задумав собрать вокруг отдела коллектив писателей, очеркистов и фельетонистов, он в числе первых, вместе с Б. Левиным, А. Малышкиным, К. Фединым и другими, привлек Ильфа и Петрова. Вскоре имена Ильфа и Петрова, так же как имя давно уже печатавшегося в «Правде» Михаила Кольцова, стали неотделимы от этой газеты.
«ПРАВДА»: 1932 – «Как создавался Робинзон», «Веселящаяся единица», «Равнодушие», «Клооп»; 1933 – «Человек с гусем», «Необыкновенные страдания директора завода»; 1934 – «Черноморский язык», «Директивный бантик», «Уберите ваши котлеты!», «Любимый трамвай», «Любовь должна быть обоюдной», «Костяная нога», «Разговоры за чайным столом», «Человек умер», «Чудесные гости», «Дух наживы», «У самовара», «Черное море волнуется», «Дневная гостиница», «Разносторонний человек», «Безмятежная тумба»; 1935 – «Собачий холод», «На купоросном фронте», «Последняя встреча», «М (Московский метрополитен)», «Широкий размах», «Театральная история», «На трибуне», «Среди гостей», «Дело студента Сверановского», «Старики», «Чувство меры», «Мать», «Путь к мировому футбольному первенству», «Финансовая неразбериха», «Аллея побед», «В защиту прокурора», «Регулирование уличного веселья», «Отец и сын»; 1936 – «Добродушный Курятников»; 1937 – «Часы и люди».
«Большей политической заостренностью отличаются их [Ильфа и Петрова] фельетоны, помещенные в «Правде» (А. Селивановский, «Петров». – ЛЭ, т. 8, стлб. 620).
ИЛЬФ: Бесконечные коридоры новой редакции. Не слышно шума боевого, нет суеты. Честное слово, самая обыкновенная суета в редакции лучше этого мертвящего спокойствия. Аппарат громадный, торопиться, следовательно, незачем, и так не хватает работы. И вот все потихоньку привыкли к безделью.
На таких бы сотрудников набрасываться. Пишите побольше, почему не пишете? Так нет же. Держат равнение. Лениво приглашают. Делают вид, что даже не особенно нуждаются.
Начинается безумие. При каждом кабинете уборная и умывальник. Это неплохо. Но есть еще ванная комната и, кажется, какая-то закусочная.
В этой редакции очень много ванн и уборных. Но я ведь прихожу туда не купаться и не мочиться, а работать. Между тем, работать там уже нельзя.
«Записные книжки» (1936-1937), с. 541, 542.
Позвали в «Красную новь», чтобы предложить делать уголок юмора. О толстых журналах. Мы прожили без них. Безразлично, где и как печататься. Читатель все равно найдет.
Ильф всегда очень волновался по поводу общественных и литературных дел. С утра мы всегда начинали об этом разговор. И очень часто так и не могли сесть работать.
ИЛЬФПЕТРОВ:…Мы хотим рассказать… о том, что нас беспокоит, тревожит, о чем мы часто говорим друг с другом, вместо того чтобы работать. То есть мы, конечно, работаем тоже, но обязательно, прежде чем начать писать, час- другой посвящаем довольно нервному разговору о литературных делах, потому что эти дела не могут нас не волновать.
«Писатель должен писать». – «Литературная газета», 6 апреля 1937 года.
Его мысли о литературном уровне. Он был глубоко убежден, что читатель обязательно найдет хорошее произведение.
Ильф обожал детей. Постоянно повторял фразу, которую кричали дети при переезде в новый дом:
– Писатели приехали!
А потом, когда Ильфа везли на кладбище, дети орали:
– Писателя везут!
ОЛЕША: Он очень часто рассказывал о детях, всегда почти на его пути встречались какие-то мальчики и девочки, какие-то детские компании….Интерес к детям много говорит о личности человека… Прохожий, разговаривающий с детьми, – это очень редко, это почти сказка. Это так редко, что для иллюстрации художники выбирают именно этот момент. Ильф был прохожим, который разговаривает с детьми.
Юрий Олеша, «Памяти Ильфа». – «Воспоминания», с. 36-37. (Далее – «Памяти Ильфа».)
Идея «Подлеца» – человек, который в капиталистическом мире был бы банкиром, делает карьеру в советских условиях.
Поездка в Америку. Как писалась «Одноэтажная Америка». Болезнь Ильфа. Все убеждали Ильфа, что он здоров. И я убеждал. А он сердился. Он ненавидел фразу «Вы сегодня прекрасно выглядите». Он понимал и чувствовал, что все кончено.
АРДОВ: Ильф отлично понимал, что он болен тяжко. Близкие тоже придавали серьезное значение его недугу, но никто не ждал такой быстрой развязки.
«Чудодеи», с. 210.
ФАЗИНИ: Когда Ильф вернулся из Америки [конец января 1936 года], я пошел встречать его на вокзал. Я нашел, что он похудел, мрачноват, но не чрезмерно.
…Я отвез его в отель, и так как мне нужно было забежать на минутку домой, то Иля попросил меня принести ему термометр. Я спросил его, не простужен ли он: «Не знаю, что-то нездоровится».
Когда я вернулся, мы отправились в ресторан. При сильном свете Иля показался мне гораздо более похудевшим и усталость его более острой…
Не помню, было ли это на другой день или через день, мы с Илей пошли погулять. Гуляли не дольше обыкновенного, и вдруг он помрачнел, стал жаловаться на усталость и захотел вернуться…

Когда мы вернулись в отель, Иля прилег. Вечером они с Женей должны были куда-то пойти, но Иля отказался и не пошел. Лежал, все время измеряя температуру, которая у него была нормальная, но тут я впервые заметил, что Иля кашляет как-то нехорошо, частым суховатым кашлем. Настроение у него сделалось ужасное, все время возился с термометром, жаловался на усталость, боится, что у него туберкулез, что врачи в Нью-Йорке советовали прекратить путешествие.
Напугал он меня страшно, так как я понимал, что здесь дело не только во мнительности. Я умолял Илю остаться еще на несколько дней, отдохнуть, посоветоваться со здешними лучшими врачами- специалистами, успокаивал его, как мог, зная, что здесь в лечении легочных больных сделали огромный прогресс. Иля ничего не хотел слушать. Ему страшно быть так далеко от Москвы без Вас, без Сашеньки. Все мои уговоры ни к чему не привели.
На другой день я обо всем этом серьезно говорил с Женей. Женя меня в течение двух часов уверял, что у Или никакого туберкулеза нет. Правда, первый врач в Америке (кажется, женщина), который Илю выслушивал, будто бы говорил об этом, но будто бы это предположение было опровергнуто радиографическими снимками второго врача, специалиста по легочным болезням.
…Может быть, здесь Илю и спасли бы. У меня не было никаких оснований не верить Жене, он меня так искренне уверял, что положение Или не опасно, но все же я остался с очень тягостным чувством и страхом за Илю.
Письмо из Парижа к М. Н. Ильф, 7 мая 1937 года. (Архив А. И. Ильф. Публикуется впервые.)
Сандро Фазини (Александр Файнзильберг; 1892- 1942) – старший брат Ильфа, художник, в начале 20-х годов уехавший во Францию. Они встречались в Париже в 1933 году, затем – после возвращения Ильфа из Америки.
Страшная ссора вечером в городе Галлопе. Кричали часа два. Поносили друг друга самыми страшными словами, какие только существуют на свете. Потом начали смеяться и признались друг другу, что подумали одно и то же – ведь нам нельзя ссориться, это бессмыслица. Ведь разойтись мы не можем – погибнет писатель, – а раз все равно не можем разойтись, тогда и ссориться нечего.
Снова в Москве. Разговор о том, что хорошо было бы погибнуть вместе во время какой-нибудь катастрофы. По крайней мере, оставшемуся в живых не пришлось бы страдать.
«Кто этот толстенький господинчик?»
БОРИС ЕФИМОВ: Это было осенью 1933 года. В ожидании отплытия мы прожили несколько дней в скромной севастопольской гостинице, много гуляли, шутили, веселились, посещали исторические места прославленного города.
Ильф, который всегда был худым, в этот период немного пополнел, что его почему-то очень забавляло. Помню, как он время от времени подходил к стенному зеркалу в коридоре гостиницы и, оглядывая с деланным самодовольством свое изображение, вопрошал:
– Кто этот толстенький господинчик в пенсне?
Бор. Ефимов, «Москва, Париж, кратер Везувия…». – «Воспоминания», с. 160. (Далее – «Москва, Париж…».)
Ошибка памяти художника. На фотографиях, сделанных в Неаполе и Афинах, где соавторы сняты втроем с Ефимовым, Ильф худой, даже слишком худой. Скорее всего воспоминание относится к зиме 1936 года, когда Ефимов и Ильф встречались в подмосковном доме отдыха «Остафьево».
АРДОВ: Последние разы я виделся с Ильфом на общем собрании московских писателей 2 и 4 апреля. Происходило оно в большой аудитории Политехнического музея. Ильф аккуратно посещал аудиторию, шутил с друзьями.
Кажется, 3 апреля Евгений Петров получил слово на писательском собрании. Он вышел на трибуну и по рукописи прочитал блестящую речь – фельетон, написанный им, разумеется, совместно с Ильфом.
Потом этот фельетон был напечатан.
Касался он вопросов чистоты литературных нравов, повышения литературного уровня наших книг. В этой речи возник забавный, но имеющий большой смысл лозунг: «Писатель должен писать». Говорилось там еще и о том, что, например, Лев Толстой не просил аванса у мамы Наташи Ростовой перед тем, как описать ее в своем романе; а иные из наших литераторов берут авансы даже в хозяйственных организациях, а потом не пишут ничего и авансов не возвращают… Были в речи и другие острые места.
Аудитория неоднократно прерывала Петрова смехом и аплодисментами.
«Ильф и Петров», с. 141-142.
АРДОВ: Запомнилась мне одна из многих его [Ильфа] острот, сказанных в тот день. В газетах тогда шла борьба с подхалимством, и Ильф заметил:
– Подхалимов сейчас отлучают от зада, как младенцев от груди.
«Чудодеи», с. 210.
Смерть и похороны Ильфа.
АРДОВ: Седьмого апреля мне сказали, что Ильф слег. Восьмого я пришел навестить его, но жена его, Мария Николаевна, уже не пустила меня к нему. А тринадцатого, поздно вечером, когда я был в клубе мастеров искусств, ко мне подошел артист В. Я. Хенкин и тревожно спросил:
– Говорят, что Ильф умер… Ты знаешь об этом? Телефона у Ильфа на новой его квартире в Лаврушинском переулке еще не было. Я позвонил в редакцию «Правды». Не помню, кто из сотрудников грустно ответил мне:
– К сожалению, это так…
Я поехал в Лаврушинский. Было уже часа два ночи. В квартире Ильфа собрались друзья. [Все толпились в первой комнате. Один только художник К. П. Ротов – они с Ильфом очень любили друг друга – стоял в коридоре и с тоскою глядел в третью комнату, дверь в которую была открыта.] Лицо покойного было строго и сдержанно – таким оно бывало часто и при жизни. Одет он был в коричневый пиджак и светлые брюки. Похоже было, будто Илья Арнольдович прилег отдохнуть…
Скоро мы поднялись на этаж выше, к Евгению Петровичу, и там провели остаток ночи… В столовой у Петрова лежали вдоль стены еще не развязанные пачки свежих экземпляров только что вышедшей «Одноэтажной Америки». Евгений Петрович развязал одну из пачек и одарял всех пришедших к нему. Было как-то особенно уместно и трогательно получить книгу из рук Петрова в память Ильфа в эту ночь.
Утро застало нас всех в столовой у Евгения Петровича. Восьмилетний сын его Петя проснулся и вошел в комнату. Мальчик ничуть не удивился, увидев гостей в неурочное время. И Евгений Петрович грустно сказал:
– Хорошая штука – детство… Петя и не спрашивает даже, почему люди собрались. Для него мир надежное помещение.
…Через несколько месяцев после смерти Ильфа выяснилось, как велика была травма, нанесенная Евгению Петровичу. В те дни, пока продолжались вскрытие покойного (обнаружившее гигантские каверны в легких), прощание огромного количества москвичей с телом Ильфа, похороны, – Евгений Петрович вел себя сравнительно спокойно и разумно. Он принимал участие во всех церемониях и деловых заботах, часами сидел в клубе писателей, где [два дня и две ночи] лежал прах его друга. Только необычная для Петрова рассеянность да ушедший в себя печальный взгляд говорили нам о том, как глубоко горе Евгения Петровича.
Гроб с телом Ильфа два или три дня был установлен для прощания в большом зале клуба писателей. Друзья много времени провели у гроба. Почетные караулы менялись с десяти утра до двенадцати ночи. И кто только не стоял у праха замечательного писателя!.. Но самое дорогое было в том, что толпы людей с улицы – читателей – непрерывно проходили мимо усопшего. Наконец наступил день похорон. Огромное стечение народа на улице Воровского встретило вынос тела. Произошел короткий митинг. А. А. Фадеев произнес речь. Процессия тронулась по направлению к крематорию.
Вечером несколько человек, не сговариваясь, собрались у Петрова. Среди присутствующих я помню А. А. Фадеева, Ю. К. Олешу, В. П. Катаева, Л. И. Славина.
Евгений Петрович опять-таки внешне казался очень спокойным. Он даже тихо посмеивался на редкие шутки гостей. Но видно было, что он подавлен тоскою, которая теперь только, когда отошли все хлопоты, связанные с похоронами, овладевала им сполна. Как оно всегда бывает, горечь утраты час от часу росла в нем… И надо знать доброту Евгения Петровича, чтобы постигнуть, как должна была поразить его смерть друга. Обычное в таких случаях ощущение какой-то мнимой своей вины – не сумел отвратить, не спас, проглядел; сам жив, а его нет! – вот что буквально пожирало осиротевшего Петрова.
«Ильф и Петров», с. 142, 143.
(В квадратных скобках добавления, взятые из воспоминаний того же автора, см.: «Чудодеи», с. 211, 212.)
ЕЛЕНА БУЛГАКОВА:
14 апреля.
Тяжелое известие – умер Ильф. У него был сильнейший туберкулез.
15 апреля.
Позвонили из Союза писателей, позвали М[ихаила] Афанасьевича] в караул почетный к гробу.
«Дневник Елены Булгаковой», М., 1990, с. 139. (Далее – «Дневник Елены Булгаковой».)
Ильф часто подходил к зеркалу.
Сон Ильфа – «Съели туберкулезные палочки».
Шампанское марки «Их штербе».
АРДОВ: Над своей болезнью он старался шутить. Две грустные фразы в «Записных книжках» – вот, пожалуй, и все, что сказал Ильф о своем несчастье. За несколько дней до смерти, сидя в ресторане, он взял в руки бокал и грустно сострил:
– Шампанское марки «Ich sterbe»… Как известно, «Ich sterbe» были последние слова А. П. Чехова, тоже скончавшегося от туберкулеза.
«Чудодеи», с. 210.
Трудности работы в газете. Многие не понимали. Спрашивали – зачем вы это делаете? Напишите что-нибудь смешное. А ведь все, что было отпущено нам в жизни смешного, мы уже написали.
Заготовки.
Смешнее даже записных книжек.
Благодарит читателя за письмо и память.
Ильф любил отдельные словечки. Увлекался ими. У него было огромное уважение к слову.
– Ну вот, вы опять скажете, что были правы. Критикессы.
Новых знакомых, которые ему не нравились, он высмеивал.
КОНСТАНТИН ПАУСТОВСКИЙ: Он ненавидел пренебрежительных людей… Как-то при мне в большом обществе он холодно и презрительно срезал несколько крупных актеров, которые подчеркнуто замечали только его, Ильфа, но не замечали остальных, простых и невидных людей… Это было после головокружительного успеха «Двенадцати стульев». Ильф назвал поведение этих актеров подлостью.
Константин Паустовский, «Четвертая полоса». – «Воспоминания», с. 88. (Далее – «Четвертая полоса».)
Дутые репутации.
ПЕТРОВ: Он прекрасно знал цену дутой славы и боялся ее. Поэтому он никогда не занимался так называемым устройством литературных дел, не просил и не желал никаких литературных привилегий.
«К пятилетию со дня смерти Ильфа», с. 335.
Перед рецензией в «Известиях» – «Летит кирпич».
Рецензия на «Одноэтажную Америку»: Владимир Просин, «Развесистые небоскребы». – «Известия», 21 марта 1937 года.
«Чудный красный уголек – Вот чем Рацер всех привлек».
МИХАИЛ ШТИХ: Усердным собирателем «гвоздей» для выставки ляпов был Евгений Петров, работавший тогда в профотделе «Гудка». […] Так, между прочим, были торжественно сданы и приняты прелюбопытнейшие вырезки от отдела объявлений «Вечерки».
Там обнаружилось очень оригинальное явление: нэпман-стихотворец.
Это был владелец крупнейшего в Москве частного угольно-дровяного склада Яков Рацер. Он рекламировал свой товар в таком духе:
Чистый, крепкий уголек —
Вот чем Рацер всех привлек!
А в один прекрасный день очередной образец рекламно-дровяной поэзии разросся до нескольких строф с рефренами и мистическим уклоном. Убеленный сединами нэпман вел задушевную беседу с неким духом. Он сетовал, что уже стар, утомлен, что ему, дескать, уже время лежать на погосте и он в лучший мир уйти готов. Но…
Дух в ответ шипит от злости:
– В лучший мир успеешь в гости.
Знай снабжай саженью дров!
– Куда будем это наклеивать? – деловито сказал Ильф. Наклеивать было некуда. «Сопли и вопли» и их филиал под названием «Приличные мысли» были уже полны. И на стене появилась новая многообещающая скрижаль: «Так говорил Яков Рацер».
Михаил Штих (М. Львов), «В старом «Гудке». – «Воспоминания», с. 96-97. (Далее – «В старом «Гудке».)
Дом Герцена. Киршон в красной рубахе.
Ильф всегда восхищался, как это ловко они умеют переменять свои костюмы.
В этом доме родился и жил А. И. Герцен (Тверской бульвар, 25). В 20-е годы здесь размещались писательские организации (РАПП, ЛОКАФ, «Кузница» и др.). В цокольном этаже Дома Герцена был писательский ресторан, который так красочно описал Булгаков в романе «Мастер и Маргарита», а Маяковский увековечил его в стихотворении «Дом Герцена», где есть такие строки:
Герцен, Герцен, загробным вечером,
скажите, пожалуйста, вам не снится ли,
как вас удивительно увековечили
пивом, фокстротами и венским шницелем?
(«Вечерняя Москва», 14 июля 1928 года.)

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ
В своем выступлении на пленуме Союза советских писателей В. Киршон сообщил, что «мы наблюдаем и явления, чуждые нашей советской природе… Это «Дама с камелиями» в театре Мейерхольда, это «Египетские ночи» в Камерном театре, «Под куполом цирка» в Мюзик- холле, это «Веселые ребята».
Ни одного довода в подкрепление этого, самого тяжелого обвинения, которое только может быть предъявлено советскому писателю, В. Киршон не счел нужным привести.
Наша пьеса «Под куполом цирка» может нравиться или не нравиться. И не дело авторов вступать по этому поводу в спор с критиками. Но объявление пьесы «чуждой» есть политическое обвинение. Оно ложно, и мы решительно его отвергаем.
И. Ильф, Евг. Петров, В. Катаев. – «Правда», 14 марта 1935 года.
В последнее время Ильф часто спал днем. Когда я входил, он моментально просыпался, поворачивался и быстро надевал пенсне. И говорил:
– Садитесь, Женюша.
В детстве Ильфа дразнили:
– Рыжий, красный, человек опасный.
После 7 вечера.
Звонили из издательства. Ильф дал исправления для книги.
Сиделка убеждала Ильфа вдохнуть кислорода.
– Вы не бойтесь. Подышите. Это очень приятно. Как в лесу после дождя. Озон.
– Ну, дайте, – сказал Ильф, улыбаясь как-то по-детски. Это были последние слова. После этого он говорил только:
– Вот и это не помогает. И это.
Утром после осмотра врача сказал жене:
– Оставляю тебе мою Сашеньку. В память о себе.
Прощался.
Тогда я заставил придти доктора.
Ильф потом сказал мне:
– Я знаю. Это вы уговорили доктора говорить мне все это.
– Валюн! Ваш брат меня мучит. Он требует, чтобы я работал. А я не хочу работать. Понимаете? Я не хочу работать. Я хочу гулять, а не работать.
Детская писательница:
– Дайте мне доформулировать.
Перед смертью торопился разрезать всю бумагу.
ПЕТРОВ: Мы сели писать. Ильф выглядел худо. Он не спал почти всю ночь.
– Может быть, отложим? – спросил я.
– Нет, я разойдусь, – ответил он. – Знаете, давайте сначала нарежем бумагу. Я давно собираюсь это сделать. Почему-то эта бумага не дает мне покоя.
Недавно кто-то подарил Ильфу добрый пуд бумаги, состоящей из огромных листов. Мы брали по листу, складывали его вдвое, разрезали ножом, потом опять складывали вдвое и опять разрезали. Сперва мы разговаривали во время этой работы (когда не хотелось писать, всякая работа была хороша). Потом увлеклись и работали молча и быстро.
– Давайте, кто скорей, – сказал Ильф.
Он как-то ловко рационализировал свою работу и резал листы с огромной скоростью. Я старался не отставать. Мы работали, не поднимая глаз. Наконец я случайно посмотрел на Ильфа и ужаснулся его бледности. Он был весь в поту и дышал тяжело и хрипло.
– Не нужно, – сказал я, – хватит.
– Нет, – ответил он с удивившим меня упрямством, – я должен обязательно до конца.
Он все-таки дорезал бумагу. Он был все так же бледен, но улыбался.
– Теперь давайте работать. Только я минутку отдохну.
Он отклонился на спинку стула и посидел так молча минут пять.
«К пятилетию со дня смерти Ильфа», с. 332-333.
Если оба одновременно говорили одно и то же – мы отказывались от этой фразы.
ПЕТРОВ:
– Если слово пришло в голову одновременно двум, – говорил Ильф, – значит, оно может придти в голову трем и четырем, – значит, оно слишком близко лежало. Не ленитесь, Женя, давайте поищем другое. Это трудно. Но кто сказал, что сочинять художественные произведения легкое дело?
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 9.
В последний день брился. Право «вето».
АРДОВ: Каждый из соавторов имел неограниченное право вето: ни одно слово, ни одна фраза (не говоря уже о сюжетном ходе или об именах и характерах персонажей) не могли быть написаны, пока оба не согласятся с этим куском текста, с этой фразой, с этим словом. Часто такие разногласия вызывали яростные ссоры и крики (особенно со стороны пылкого Евгения Петровича), но зато уж то, что было написано, получалось словно литая деталь металлического узора – до такой степени все было отделано и закончено.
«Чудодеи», с. 193.
Что Ильф читал.
АРДОВ: Надо еще сказать, что Ильф читал, вероятно, почти все то время, которое он проводил в бодрствующем состоянии. Он проглатывал книги по самым различным вопросам – политическим, экономическим, историческим и, разумеется, – беллетристики. Он читал ежедневно десять-пятнадцать газет. Ему было интересно решительно все, что происходило и происходит на земном шаре.
Помню, однажды Ильф поделился со мною впечатлениями от только что прочитанной им книги: эта книга была телеграфный код царской армии. Ильф показал мне толстый том, который, вероятно, любому другому товарищу показался бы самой скучной книгой на свете. А вот Ильф прочитал ее, и когда говорил о ней, то начинало казаться, что эта книга действительно очень интересная, потому что мысли, которые этот код вызвал у Ильфа, были очень интересны и разнообразны.
Лев Никулин в своих воспоминаниях об Ильфе отмечает, что, встретив случайно Ильфа, он сказал ему о своей работе над пьесой «Порт-Артур». Ильф немедленно предложил Никулину ряд исторических материалов по русско-японской войне, которые он, Ильф, изучал для собственного удовольствия. Ильф раздобыл издание, воспроизводившее все документы канцелярского дела корпуса жандармов о смерти Льва Толстого. И эта книга его очень заинтересовала. Кстати, текст одной из пугающе бессмысленных телеграмм, которыми засыпает в «Золотом теленке» Остап Бендер миллионера Корейко, взят из книги о смерти Толстого: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду» – это фраза из телеграфной корреспонденции журналиста, присутствовавшего в Астапове в ноябре 1910 года, в Петербург, в редакцию газеты.
«Ильф и Петров», с. 127-128.
Вот лишь немногие названия сохранившихся книг (кроме художественной литературы): журнал «Военная мысль», N 1, Воениздат, 1937; «Царская Россия. Мемуары Мориса Палеолога»; Дж. Брайан, «Эдисон. Жизнь и работа». Пер. с англ., Л., 1927; И. П. Мюллер, «Моя система. 15 минут ежедневной работы ради здоровья»; А. Лагорио, «Современная кинотехника», М., 1925; А. Е. Снесарев, «Афганистан», М., 1921; «Русские судебные ораторы в известных уголовных процессах», т. 1, М., изд. А. Ф. Скорова, 1899; «Дело о вредительстве на электрических станциях в СССР. Официальный стенографический отчет специального присутствия Верховного суда СССР», вып. 1. Заседание 12 и 13 апреля 1933 года, М., 1933; вып. 2. Заседание 14 и 15 апреля; В. Паже, «Автомобиль «Форд» модели А», М., 1931; «Русский универсальный телеграфный код», СПб., б. г.; «Мифы в искусстве»; В. Розанов, «О легенде «Великий инквизитор»; «Сенсационные разоблачения карточной игры. Тайны всех новейших карточных приемов и клубной организации», М., тип. П. В. Бельцова, 1912; С. Раппопорт, «Деловая Англия», М., 1903, тип. Т-ва И. Д. Сытина; «Переписка Николая и Александры Романовых. 1914-1915», т. 3, М.-Пг., ГИЗ, 1923; Н. Е. Кудрин, «Галерея современных французских знаменитостей. С приложением 17 портретов», СПб., 1906; Г. Иссерсон, «Канны мировой войны», М., Госвоениздат, 1926; Людендорф, «Мои воспоминания о войне 1914-1918». Пер. с нем., т. 2, М., 1924; «Правила плавания в Сузцком канале, изданные всеобщей компанией Суэцкого канала», М., 1936; «Первая Червонная (1917-1929)». Под ред. Н. Дубинского и Н. Савко, М., Госвоениздат, 1931; Т. О. Конрой, «Японская угроза», М., 1934; Андре Виолис, «Япония и ее империя», М., 1934; Арима, «Уличные бои японских морских десантов в Шанхае», М., 1935; О. Танин и Е. Иоган, «Военно-фашистское движение в Японии». Предисл. К. Радека, М., 1933; Э. Лиссагарэ, «История Парижской коммуны в 1871 г.». Пер. с франц., СПб., 1906; Н. К. (Н. Е. Кудрин), «Очерки современной Франции», СПб., 1904; В. Г. Островский, «Треть века подо льдом (Андрэ и его экспедиция к Северному полюсу)», Л., 1931; «Гибель экспедиции Андрэ. На «Орле» к полюсу». Пер. с норвежек., М.-Л., ГИХЛ, 1931; Руал Амундсен, «Плавание северозападным проходом на судне «Йоа». Пер. с норвежек.. Л., 1935; Н. Пи-негин, «В ледяных просторах. Экспедиция Г. Л. Седова к Северному полюсу», Л., 1933. (Архив А. И. Ильф.)
Мы всегда мучились перед тем, как написать книгу, во время ее написания и даже через неделю после ее окончания.
Безошибочное чувство меры.
АРДОВ: Я очень боюсь, что сказанное может у кого-нибудь создать представление, будто Илья Ильф был ходячей палатой мер и весов, будто он бесстрастно оценивал все, что ни попадется на пути. Меньше всего Ильф был похож на тех людей, которые, решив, что они являются обладателями мощного мозгового аппарата, стараются, как орех, раскалывать любой предложенный им вопрос. У Ильфа все это происходило от огромной любознательности гражданина и писателя. Как писатель, Ильф должен был решить для себя основные вопросы своего отношения к нашей действительности и к миру вообще.
«Ильф и Петров», с. 128.
Трудно писать об Ильфе как о каком-то другом человеке.
[Набросок второй]
Я поступаю в «Гудок». Провинциал в Москве. Москва 23-26 годов.
Как Валя убедил меня писать рассказ. Работа профессионального журналиста.
КАТАЕВ:…Он поселился у меня. Его все время мучило, что он живет, ничем не занимаясь, на моих хлебах. Он решил поступить на службу. Но куда? В стране все еще была безработица. У него имелись отличные рекомендации уездного уголовного розыска, и он пошел с ними в московский уголовный розыск… Я настаивал, чтобы он бросил свою глупую затею. Он уперся.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2001

Цитировать

Петров, Е. Мой друг Ильф. Вступительная заметка, составление и публикация А. Ильф / Е. Петров, А. Ильф // Вопросы литературы. - 2001 - №1. - C. 195-226
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке