Не пропустите новый номер Подписаться
№8, 1990/История русской литературы

«Личность… – есть необходимое условие всякого духовного развития народа» (Судьба идей К. Д. Кавелина в контексте общественно-литературных споров в России XIX века)

Трудно назвать большого русского писателя, который бессознательно или вполне сознательно и плодотворно (как Карамзин, Пушкин, сегодня – Солженицын) не занимался бы историческими изысканиями или по крайней мере не был бы склонен к своего рода «рефлексии по поводу отечественной истории». Причем не в поисках материала для историко- приключенческих романов (хотя такие были и есть: от М. Загоскина до В. Пикуля), а пытаясь как бы усовершенствовать свой художнический взгляд, чтобы понять окружающую действительность, ее смысл и специфику, понять, «почему мы такие». Писательские занятия историей объясняются не только склонностью всякого крупного писателя нового времени к историзму, но и неразвитостью, недифференцированностью духовного производства, скованностью русской мысли на определенных этапах ее развития, ее поздним, по сравнению с Европой, раскрепощением, отсутствием научных исторических исследований.

К 40-м годам прошлого века история приобрела впервые статус самостоятельной дисциплины, а русские историки по влиянию своему на публику, по интересу, вызываемому их концепциями, могли соперничать с писателями и критиками. Наш сегодняшний интерес к XIX веку так усилился не в результате новаторских литературоведческих трактовок; «эпоха гласности»открыла вдруг широкому кругу читателей, что развитие великой литературы было немыслимо без великих философов и историков, без полноценной духовной жизни, то есть того напряженного интеллектуального поля, которое определяло проблемы и направление русской культуры. Разные концепции исторического развития России, оказывая влияние на общественно-литературную борьбу, безусловно лежали в основе и многих собственно литературно-критических анализов произведений искусства.

В знаменитом своем цикле статей о Пушкине Белинский рассуждая о драматических особенностях «Бориса Годунова», объясняет эти особенности спецификой исторического развития России. «Прежде всего скажем, что «Борис Годунов»Пушкина – совсем не драма, а разве эпическая поэма в разговорной форме, – писал критик. – Действующие лица, вообще слабо очеркнутые, только говорят и местами говорят превосходно; но они не живут, не действуют. Слышите слова, часто исполненные высокой поэзии, но не видите ни страстей, ни борьбы, ни действий. Это один из первых и главных недостатков драмы Пушкина; но этот недостаток не вина поэта: его причина – в русской истории, из которой поэт заимствовал содержание своей драмы. Русская история до Петра Великого тем и отличается от истории западноевропейских государств, что в ней преобладает чисто эпический или, скорее, квиэтический характер, тогда как в тех преобладает характер чисто драматический. До Петра Великого в России развивалось начало семейственное и родовое; но не было и признаков развития личного: а может ли существовать драма без сильного развития индивидуальностей и личностей? Что составляет содержание шекспировских драматических хроник? Борьба личностей…» 1

Не будем сегодня удивляться глубине историософских штудий Белинского и делать вид, что он обладал обширными познаниями во всех областях духовной деятельности, самостоятельно их разрабатывая. Вся его сила как критика, по соображению С. Венгерова, заключалась как раз в том, что он умел усвоить идеи своих друзей, ассимилировать их и в высказывании придать им большую силу, послужить своеобразным рупором. Разумеется, лишь те идеи имели на него влияние, которые отвечали его умонастроениям, его собственным духовным поискам. В данном случае не надо больших разысканий, чтоб определить автора высказанной Белинским историософской концепции; об этом уже говорилось, в том числе и в нашей науке. Как справедливо констатировал Э. Бурджалов еще в 1956 году:…Белинский опирался на труды профессионалов, он опирался на Кавелина» 2. Эта констатация подтверждается и письмом Белинского Герцену, в котором он обнаруживает прекрасное знание кавелинской историософской концепции: «Его лекции (Кавелина. – В. К.), которых начало он прислал мне (за что я благодарен ему донельзя), – чудо как хороши; основная мысль их о племенном и родовом характере русской истории в противоположность личному характеру западной истории – гениальная мысль, и он развивает ее превосходно. Ах, если бы он дал мне статью, в которой бы он развил эту мысль, сделав сокращение из своих лекций, я бы не знал, как и благодарить его!»(XII, 225).

Но как совмещалась идея об отсутствии личностного характера русской истории с появлением искусства нового типа – хотя бы с творчеством того же самого Пушкина? Значит, в какой-то момент наступил перелом… Когда? Идеи молодого историка находились на самом пересечении наиболее болезненных тем, над которыми размышляли русские писатели. Вот что писал Пушкин: «Словесность наша явилась вдруг в 18 столетии, подобно русскому дворянству, без предков и родословной» 3. А вот Кавелин: «У нас не было начала личности: древняя русская жизнь его создала; с XVIII века оно стало действовать и развиваться» 4. XVIII век – это период петровских реформ, укрепления государственного могущества и выход России на сцену европейской истории. Случайно ли это совпадение: укрепление государства и становление личности? Того самого государства, которое чуть не раздавило – каждого по-своему – Чаадаева и Гоголя, которому так отчаянно сопротивлялся Лермонтов и позитивный смысл деяний которого (помимо негативного) пытался понять Пушкин, говоря, что государство – единственный европеец в России, и связывая появление новой литературы с реформами Петра: «Петр не успел довершить многое, начатое им. Он умер в поре мужества, во всей силе творческой своей деятельности… Семена были посеяны… Новая словесность, плод новообразованного общества, скоро должна была родиться» 5.

Это была одна из центральных проблем русской духовной жизни, весьма важная для самоопределения русской литературы. Нужна была историософская концепция, которая увязала бы распадавшиеся противоречивые факты взаимоотношений личности и государства. Одной из самых влиятельных попыток такого рода стало творчество Константина Дмитриевича Кавелина.

* * *

Выросший в семье, принадлежавшей, по определению Достоевского, к «средне-высшему кругу»русского дворянства, Кавелин отказывается от традиционной для этого служилого сословия военной или чиновной карьеры. Его влечет научная деятельность, желание понять окружающую действительность, выступить не передвигаемой другими пешкой, а независимой личностью, самостоятельно отвечающей за свое место в мире. Возможно, известную роль в его разрыве с традиционным путем сыграл Белинский, готовивший его в университет и действовавший на него, но воспоминаниям Кавелина, «возбуждением умственной деятельности, умственных интересов, уважения и любви к знанию и нравственным принципам»(3, 1082). Учеба в университете укрепила тягу юноши к научным занятиям. Несмотря на сопротивление семьи (профессорство казалось матери Кавелина лакейской должностью), он с начала 40-х годов читает в Московском университете лекции по истории русского права. Тогда же он тесно сошелся с Герценом, который позднее, в «Колоколе»1861 года, с любовью вспоминал Кавелина, ставя его в ряд ведущих деятелей русской культуры: «Лермонтов, Белинский, Тургенев, Кавелин – все это наши товарищи, студенты Московского университета» 6.

Первые лекции и первые, еще не вызвавшие заметного шума в публике журнальные публикации Кавелина обратили на себя внимание одного из самых проницательных критиков 40-х годов – Валериана Майкова. И в статье 1846 года он сравнивает деятельность Кавелина в науке с переворотом, произведенным в искусстве Гоголем (сравнение нешуточное!), ибо именно с Гоголя начинается, как полагал Белинский, принципиально новое направление русской культуры – критико-аналитическое. Майков противопоставляет позицию Кавелина позиции славянофилов, которые, по мысли критика, смотрят «на русскую историю сквозь такое стекло, которое увеличивает хорошую сторону предметов и уменьшает или вовсе скрывает дурную. Послушать их, так в допетровской России цвела такая дивная цивилизация, что нет ей подобия ни в прошедшем, ни в настоящем; мало того: по их рассказам, было бы смешно и в будущем ожидать чего-нибудь совершеннейшего… Но в то же время, как зарождалось у нас славянофильство, зарождался и противоположный взгляд на прошедшее и настоящее России. Это был взгляд спокойного, беспристрастного анализа, взгляд, который сначала произвел такой же ропот в науке, как сочинения Гоголя в искусстве, но который мало-помалу делается господствующим. В последнее время представителями его являются профессоры Московского университета, гг. Кавелин и Соловьев, которым, может быть, суждено сделать для русской истории-то же, что сделал Гоголь для изящной литературы» 7.

Славянофилы в свою очередь увидели в концепции Кавелина, излагаемой им с университетской кафедры, опасность для своей доктрины общинности как благотворнейшего фактора развития русской культуры. И любопытно, что именно Гоголю, который,, видимо, сам до конца не понимал, какой переворот он совершил в русской литературе, они жаловались на кавелинские лекции, браня молодого профессора – в буквальном смысле слова. «Много нового нашли бы вы в университете; новые профессоры вышли на кафедру. Сидит на кафедре эта дрянь – Кавелин…» 8 – писал в сентябре 1845 года Константин Аксаков Гоголю. Впрочем, все это была предварительная перс-палка, так сказать, разведка боем.

Подлинную славу и влияние Кавелина на русскую общественную мысль надо отсчитывать с 1847 года, когда в журнале «Современник»публикуется его статья «Взгляд на юридический быт древней России». Статья эта была составлена из его лекций по просьбе Бслинского, считавшего выраженный в этих лекциях взгляд «гениальным». На статью обрушились славянофилы (Ю. Самарин), в ее защиту выступил Белинский, полагавший, что «статья Кавелина – эпоха в истории русской истории, с нее начнется философическое изучение нашей истории»(XII, 267).

Прежде чем формулировать историософскую позицию Кавелина, стоит посмотреть, в контексте каких идей и проблем она зародилась и ответом на какую позицию была. Как известно, в XIX веке первой попыткой философии русской истории явилось «Философическое письмо»Чаадаева, опубликованное в 1836 году в «Телескопе». Журнал, опубликовавший это письмо, был закрыт, цензор отстранен от должности, редактор сослан, а сам автор объявлен сумасшедшим. Причиной тому был поразительно мрачный взгляд мыслителя на историю России и на ее настоящее. Письмо это было воспринято современниками как «обвинительный акт»против России. Да и позднее, даже смягченное временным расстоянием, такое отношение к первому чаадаевскому письму сохранялось. Например, известный историк русской литературы Д. Овсянико- Куликовский, несмотря на все оговорки о благотворности воздействия на русскую культуру резкого высказывания Чаадаева, его историческое воззрение определял следующим образом: «Чаадаеву вся русская история казалась каким-то недоразумением, бессмысленным прозябанием в отчуждении от цивилизованного мира, идущего вперед» 9. Действительно, оптимизма было в первом письме Чаадаева маловато: «В самом начале у нас дикое варварство, потом грубое суеверие, затем жестокое унизительное владычество завоевателей, владычество, следы которого в нашем образе жизни не изгладились совсем и доныне. Вот горестная история нашей, юности… Мы живем в каком-то равнодушии ко всему, в самом тесном горизонте без прошедшего и будущего… Мы идем по пути времен так странно, что каждый сделанный шаг исчезает для нас безвозвратно. Все это есть следствие образования совершенно привозного, подражательного. У нас нет развития собственного, самобытного…» 10 Но в такой позиции и была постановка проблемы.

По сути дела, Чаадаев заявил, что Россия и Западная Европа развиваются на разных основаниях, ибо Россия не имела личностей, способных определить ее самобытно- прогрессивное движение. Славянофилы, опровергая Чаадаева, тем не менее признали «разность оснований», все заимствования и подражания объявив случайностью; они искали национальную самобытность в общинности, православной соборности, отказе народа от политической жизни, отсутствии активной личностной деятельности, – то есть те определения, которые выступали у Чаадаева со знаком минус, получили у них положительную оценку. Однако и Чаадаев, и славянофилы, по ретроспективному замечанию П. Н. Милюкова, «искали идей в истории… стояли высоко над материалом, над действительностью в русской истории, не только не объясняя ее, но даже и не соприкасаясь с ней» 11. В этих словах есть явное преувеличение, но все же именно Кавелин был первым профессиональным историком, «работавшим в материале»и при этом сумевшим философски (опираясь на гегелевский диалектический метод) подойти к проблемам истории, дать «свою формулу русской истории» 12.

Что же он сказал? А то, что «внутренняя история России – не безобразная груда бессмысленных, ничем не связанных фактов. Она, напротив, – стройное, органическое, разумное развитие нашей жизни, всегда единой, как всякая жизнь, всегда самостоятельной, даже во время и после реформ. Исчерпавши все свои исключительно национальные элементы, мы вышли в жизнь общечеловеческую, оставаясь тем же, чем были и прежде – русскими славянами»(Кавелин, 1, 65). Однако, например, крупный русский историк рубежа XIX- XX веков Н. Павлов-Сильванский с упреком писал: «Кавелин признавал, что в основе органического развития, русского и германского, лежат различные противоположные начала. Германские племена «рано развили начало личности»и дальнейшее развитие этого начала было основою их истории. У русско-славянских племен «начало личности не существовало»; у них в основе развития было начало родственных связей, род и семья… Такое признание резкой противоположности между историей русской и западной, признание совершенно различных начал развития той и другой, делало очень шаткой позицию Кавелина в его политической борьбе с Погодиным и славянофилами на этой исторической почве» 13.

Вопрос этот стоит прояснить. Кавелин искал через свою «формулу»исторического развития России путь не к «самодостаточной»(в отличие от славянофилов), а к «общечеловеческой жизни». Как ему казалось, он нашел и ценностную точку отсчета, способную дать единство мировому прогрессу, на которую этот прогресс может опереться, – личность. На Западе, писал он, «человек давно живет и много жил, хотя и под односторонними историческими формами; у нас он вовсе не жил, и только начал жить с XVIII века. Итак, вся разница только в предыдущих исторических данных, но цель, задача, стремления, дальнейший путь один»(1, 66).

Нельзя, однако, забывать, что и Европа прошла период дикости, даже людоедства (там еще в IX веке, по словам Гегеля, «на рынках открыто продавалось человеческое мясо» 14), пережила самые архаичные формы быта, но под влиянием христианства, обогащенного возвращением к античности, на почве которой укрепились германские племена, процесс гуманизации шел достаточно успешно, не прерываемый нашествиями извне, дойдя до Возрождения. И все это в отличие от Руси, испытавшей страшные разрушения татаро-монгольского завоевания, вполне напоминающие катастрофические последствия эпохи переселения народов. «Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией…» 15 В результате татаро- монгольского ига в России устанавливается «монгольское государственное право», по которому «вся вообще земля, находившаяся в пределах владычества хана, была его собственностью» 16. Не только о праве на собственность, но о праве на собственную жизнь не могло идти речи. Жизнь человеческая перестала цениться. Московские самодержцы, как замечал Герцен, переняли монгольские принципы управления. После разгрома Новгорода (до которого не докатилось татарское нашествие) последовательно Иваном III, а затем Иваном IV – о правах личности было прочно забыто. И все же, когда произошло некоторое успокоение исторической жизни, ее, так сказать, «нормализация»(воспользуюсь термином Д. Фурмана), постепенное возвращение России в Европу, возникает и внутренняя потребность культуры в появлении личности как естественного инициатора внутреннего развития. Кавелинские поиски предпосылок, позволявших надеяться, что личность не привозной плод, не заморское растение, которое погибнет, не приживется на российской почве, были обусловлены требованием времени, наиболее чутко выразившимся в литературе. Уже состоялся Пушкин, который не только, как замечал Белинский, сумел «завоевать, усвоить навсегда русской земле поэзию как искусство»(VII, 320), но и усвоил России всю европейскую культуру в основных ее проявлениях. Отсюда, кстати, его «протеичность», или, как писал Достоевский, его «всечеловечность». Пушкин своим творчеством показал возможность в России незамкнутой, развивающейся, открытой и отзывчивой личности. Необходимо было историческое обоснование этого феномена.

  1. В. Г. Белинский, Полн. собр. соч. в 12-ти томах, т. VII, М., 1955, с. 505 – 506. (В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте.)[]
  2. »Вопросы истории», 1989, N 11, с. 122. []
  3. А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10-ти томах, т. VII, М. -Л., 1951, с. 226.[]
  4. К. Д. Кавелин, Собр. соч. в 4-х томах, т. 1, СПб., 1897 – 1900, стлб. 65. (В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте.)[]
  5. А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10-ти томах, т. VII, с. 308.[]
  6. А. И. Герцен, Собр. соч. в 30-ти томах, т. XV, М., 1958, с. 20. (В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте.)[]
  7. В. Н. Майков, Литературная критика. Л., 1985, с. 47 – 48.[]
  8. »Переписка Н. В. Гоголя», в 2-х томах, т. 2, М., 1988, с. 65. []
  9. Д. Н. Овсянико-Куликовский, Литературно- критические работы. В 2-х томах, т. 2. М., 1989, с. 10.[]
  10. П. Я. Чаадаев, Статьи и письма, М, 1989, с. 477, 478.[]
  11. П. Н. Милюков, Юридическая школа в русской историографии. – «Русская мысль», 1886, кн. VI, с. 82.[]
  12. Там же, с. 80.[]
  13. Н. П. Павлов-Сильванский, Феодализм в России, М., 1988, с. 7, 8.[]
  14. Гегель. Сочинения, т. VIII, М-Л., 1935. с. 352.[]
  15. А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10-ти томах, т. VII, с. 306.[]
  16. К. А. Неволин, История российских гражданских законов. – Полн. собр. соч., т. IV, СПб., 1858, с. 136.[]

Цитировать

Кантор, В.К. «Личность… – есть необходимое условие всякого духовного развития народа» (Судьба идей К. Д. Кавелина в контексте общественно-литературных споров в России XIX века) / В.К. Кантор // Вопросы литературы. - 1990 - №8. - C. 45-65
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке