Не пропустите новый номер Подписаться
№1, 2020/Политический дискурс

Когда «история принадлежит поэту»… «Окаянные дни» Ивана Бунина: летопись или миф?

DOI: 10.31425/0042-8795-2020-1-200-219

В эмигрантской публицистике Бунина тема вины той части писательской интеллигенции, которая приняла большевистскую революцию и сочувственно откликнулась на ее события, представляется едва ли не историософской идеей. Примечательно, что самые одиозные фигуры, вызывающие у автора «Окаянных дней» перманентную идиосинкразию, перерастающую временами в «чистую» ненависть, — преимущественно поэты: Блок, Брюсов, Маяковский, Есенин, Клюев. Даже Волошин, с которым Бунин тесно общался в большевистской Одессе весной и летом 1919 года и в отношении которого к новой власти не было и намека на апологетику (взять хотя бы цикл «Личины»), не избежал упрека в духовном пособничестве русской смуте: «…был у него и другой грех: слишком литературное воспевание самых страшных, самых зверских злодеяний русской революции» (очерк «Волошин»). В «Окаянных днях» это обвинение адресуется уже не только представителям модернистского лагеря, которых литературный «старовер» Бунин не любил за «эстетизм, снобизм, символизм, увлечение европейской поэзией конца прошлого и начала нынешнего века» («Волошин»), но и ко всему «вреднейшему на земле племени, что называется поэтами». В «Окаянных днях» (равно как и в мемуарных очерках о Горьком, Алексее Толстом, Маяковском и др.) Бунин не стесняется в выражениях и дает полный выход накопившейся «литературной злости»:

Все будет забыто и даже прославлено! И прежде всего л и т е р а т у р а  п о м о ж е т, которая что угодно исказит, как это сделало, например, с французской революцией то вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного святого всегда приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов.

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!

Да, мы надо всем, даже и над тем несказанным, что творится сейчас, мудрим, философствуем. Все-то у нас не веревка, а «вервие», как у того крыловского мудреца, что полетел в яму, но и в яме продолжал свою элоквенцию. Ведь вот и до сих пор спорим, например, о Блоке: впрямь его ярыги, убившие уличную девку, суть апостолы или все-таки не совсем? Михрютка, дробящий дубиной венецианское стекло, у нас непременно гунн, скиф, и мы вполне утешаемся, налепив на него этот ярлык. Вообще, л и т е р а т у р н ы й п о д х о д к  жизни просто отравил нас 1

В бунинской «исторической хронике» локальная оппозиция «поэт / не поэт» эксплицирует онтологический ментальный конфликт литературы и жизни, «DichtungundWahrheit», мифа и истории. Впрочем, бросая вызов автору «Двенадцати» со товарищи, автор «Окаянных дней» бросает вызов не только цитируемому здесь Тютчеву, но и «солнцу русской поэзии» Пушкину, по слову которого «история принадлежит поэту». Взятые в таком контексте, бунинские «Окаянные дни» представляются нам попыткой верификации истории, выполненной в жанре писательского дневника, претендующего на роль летописного свода. Аналогия «авторлетописец» поддержана у Бунина цитатами из фундаментальных, «летописных» трудов русских историков (В. Татищев, В. Ключевский, С. Соловьев, Н. Костомаров) и публицистических сочинений русских писателей и общественных деятелей — представителей основных направлений русской общественной мысли XIX века: И. Тургенев и А. Герцен (западничество), И. Аксаков (славянофильство), Ф. Достоевский (почвенничество), П. Кропоткин (анархизм), М. Горький (большевизм). Представляя «лики и личины» творцов русской смуты и самый ее «революционный» язык, Бунин обильно цитирует большевистские газеты, выходившие в Одессе, Ки­еве, Харькове и других городах России, охваченных пламенем гражданской усобицы. Художественно-публицистический континуум бунинского «дневника» населен (и даже перенаселен!) именами современников автора — писателей, поэтов, деятелей искусства, политиков и военачальников, друзей, приятелей, случайных знакомых.

Но очевидный парадокс заключается в том, что бунинский «летописец» — и сам поэт, причем поэт органический, что называется — «нутряной», говорящий на своем первородном языке даже тогда, когда он придумывает название собственной «летописи» или выстраивает исторически безупречный событийный ряд. И хотя этот ряд в авторской интенции стремится к объективности исторического документа, «литературный подход» неизбежно делает свое дело. Так, в записи от 11 июня 1919 года Бунин сокрушается: «Проснувшись, как-то особенно ясно, трезво и с ужасом понял, что я просто погибаю от этой жизни и физически и духовно. И записываю я, в сущности, черт знает что, что попало, как сумасшедший… Да, впрочем, не все ли равно!»

Не стоит принимать эти слова за чистую монету: в них не то чтобы сокрыто лукавство, но «закодирована» часть жанровой стратегии автора, которую с головой выдает финал «Окаянных дней». В завершающем дневниковый текст коротком пост­скриптуме Бунин сообщает читателю: «Тут обрываются мои одесские заметки. Листки, следующие за этими, я так хорошо закопал в одном месте в землю, что перед бегством из Одессы, в конце января 1920 года, никак не мог найти их».

Мы даже не ставим вопрос о степени достоверности этого постскриптума 2 . Гораздо важнее сразу же уловить другую степень, меру авторского вмешательства в «летописно»-документальный текст, в саму его композицию, как вмешательства эстетического. Как убедительно пишет французская исследовательница творчества Бунина периода эмиграции К. Ошар, «настоящие дневниковые записи», послужившие документальной основой для «Окаянных дней», «не обрываются 20 июня, а продолжаются до начала августа 1919 года. Этот постскриптум — один из признаков литературной переработки дневниковых впечатлений…» [Ошар 1996: 102]. Суждение Ошар о художественно-публицистической природе бунинского текста («это оригинальное произведение в форме дневника») убедительно подтверждает Д. Риникер, изучавший текстологическую историю «Окаянных дней»: во время подготовки «дневника» к первой публикации в парижской газете «Возрождение» (1925–1927) «Бунин сам еще не знал окончательного объема своего произведения. Оно мыслилось, по-видимому, самим писателем как текст с принципиально открытой структурой, у которой не было четко фиксированного конца» [Риникер 2001: 629]. Впоследствии Бунин значительно переработал «газетный» вариант «Окаянных дней» для своего собрания сочинений, которое стало выпускать берлинское издательство «Петрополис» после присуждения писателю Нобелевской премии по литературе в 1933 году 3 . Однако эта правка не была окончательной: в последние годы жизни Бунин правил текст «Окаянных дней» по авторскому экземпляру берлинского издания [Риникер 2001: 629].

В «Окаянных днях», таким образом, в дневниковой форме представлена не стенографически сырая, а художественно выверенная картина истории России, взятой в ее эпохальном, тектоническом разломе и осмысленной во всей ее метафизической полноте, как великая национально-культурная, религиозная и экзистенциальная трагедия. А трагедия всегда тяготеет к мифу, к основным его, архетипическим, комплексам и лейтмотивам. Бунинские «Окаянные дни»при всем декларируемом стремлении автора избавиться от «литературного подхода» 4 представляются нам «развернутым конспектом» таких комплексов и лейтмотивов: мифологических, библейских, историософских, литературных.
Самый первый из них — так называемая «мифологема Пимена»: очевидец разворачивающихся исторических событий ведет «летопись», пребывая в неком, по выражению А. Солженицына, «укрывище», подобном пещере или монастырской келье,посреди беснующихся современников и чуть ли не в эпицентре насилия и зла. В записи от 2 мая это место определено Буниным как «сказочное подземелье»:

Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами <…> убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, — шла настоящая охота <…> Сейчас на дворе ночь, темь, льет дождь, нигде ни души <…> Пишу, сидя как будто в каком-то сказочном подземелье: вся комната дрожит сумраком и вонючей копотью ночника.

Как и во всей книге Бунина, исторические факты «оправлены» здесь в яркие поэтические описания, придающие сухой дневниковой записи библейский эсхатологический смысл: погром «богоизбранного» народа, сопровождаемый бушеванием стихий,море, дождь, тьма «египетская», подземный «дрожащий» сумрак, словно бы весть о грядущем землетрясении.
Ситуация, в которой свидетель преступных событий скрывается от самих преступников, сюжет о «летописце в укрытии», летописце, чье слово становится не только свидетельством страшного исторического преступления, но и голосом высшей правды, корреспондирует с мифологическими контекстами, в частности с историей младенца Зевса, скрываемого в пещере на Крите от всепожирающего взбесившегося Кроноса. «Летописец» Бунина тоже ведет свою «хартию» перед лицом взбесившегося Хроноса, только уже не мифологического, а исторического. Нужно ли говорить, что этот актуализированный Буниным историко-культурный архетип имеет не только литературные, но и библейские параллели: тайно помазанный на царство Давид, скрывающийся в пещерах Иудейской пустыни от безумного и мстительного Саула, и родившийся в Вифлеемской пещере младенец Иисус, которого преследует жестокий детоубийца Ирод?.. При желании аналогии эти можно продолжить, обратившись к другим мифологическим и библейским сюжетам и даже к сюжетам историческим (римский император Неронгонитель первых христиан, основавших свои общины в катакомбах древнего Рима). Финальный акт, на который указывает «летописец» «Окаянных дней» в постскриптуме, также восходит к истории иудаизма и христианства: рукописи религиозной общины (предположительно ессеев), найденные в пещерах Кумрана в середине XX века. В этом контексте бунинский одесский «схрон» представляется неким загадочным провозвестием выдающегося историко-археологического открытия.

Насыщенный «летописный» ряд у Бунина не просто соседствует с художественным: первый органически переходит во второй (после описания еврейского погрома читаем: «Был возле Думы. Очень холодно, серо, пустое море, мертвый порт, далеко на рейде французский миноносец, очень маленький на вид, какой-то жалкий в своем одиночестве, в своей нелепости…»), а от него в философско-антропологический и обратно в литературный. Под той же датой:

Шел и думал, вернее, чувствовал: если бы теперь и удалось вырваться куда-нибудь в Италию, например, во Францию, везде было бы противно,опротивел человек! Жизнь заставила так остро почувствовать, так остро и внимательно разглядеть его, его душу, его мерзкое тело. Что наши прежние глаза,как мало они видели, даже мои!

«Летописец» Бунин, теряющий всякое эпическое спокойствие, когда речь заходит о большевизме как об общественно-политической доктрине и исторической практике, рисует телесно-душевный «портрет» самого антропологического типа большевика как типа безбожно-уголовного, вольно или невольно окликая при этом «Неопалимую купину»книгу стихов о войне и революции М. Волошина, с которым Бунин тесно общался в «красной» Одессе и чьи туманные мистико-антропософские воззрения на происходящие события решительно не принимал 5И. Бунин: «24 марта <…> Купил книгу о большевиках, изданную «Задругой» (имеется в виду книга: [Большевики 1918]. — Н. Р.). Страшная галерея каторжников!»; «20 апреля <…> Закрою глаза и все вижу как живого: ленты сзади матросской бескозырки, штаны с огромными раструбами, на ногах бальные туфли от Вейса, зубы крепко сжаты, играет желваками челюстей… Вовек не забуду, в могиле буду переворачиваться!»
А вот — стихотворение М. Волошина «Матрос» (из цикла «Личины»): 6

Широколиц. Скуласт. Угрюм.

  1. Разрядка в цитатах принадлежит цитируемым авторам, курсив – автору настоящей статьи. – Н. Р.[]
  2. Тема «схрона» крамольной рукописи задана Буниным почти в самом начале «одесской» части «исторической хроники»: «19 апреля <…> Пишу при вонючей кухонной лампочке, дожигаю остатки керосину. Как больно, как оскорбительно. Каприйские мои приятели, Луначарские и Горькие, блюстители русской культуры и искусства <…> что бы вы сделали со мной теперь, захватив меня за этим преступным писанием при вонючем каганце или на том, как я буду воровски засовывать это писание в щели карниза?» Или: «24 апреля. Вчера ночью выдумал прятать эти заметки так хорошо, что, кажется, сам черт не найдет <…> Все-таки могут найти, и тогда несдобровать мне».[]
  3. »Окаянные дни» вошли в 10 том этого собрания наряду с рассказами «Последняя весна», «Последняя осень», «Брань» и очерками «Чехов» и «Толстой».[]
  4. Характерно, что в письмах к редактору «Возрождения» П. Струве Бунин называет присылаемые в газету фрагменты «Окаянных дней» «фельетонами», обозначая этой жанровой ссылкой документально-публицистическую природу своего текста и педалируя его обличительный пафос. См.: [Риникер 2001: 628].[]
  5. Об аморфной (казавшейся порою цинично-беспринципной) общественной позиции Волошина в годы гражданской войны Бунин напишет в одноименном очерке в 1930 года, когда до него дойдет ложный слух о кончине поэта, – с горькой иронией по отношению к Волошину-поэту и одновременно с нескрываемой симпатией к Волошину-человеку – прекраснодушному мечтателю и путанику. []
  6. Вполне возможно, что Бунин читал стихи этого цикла с подачи самого Волошина, писавшего автору «Окаянных дней» из Коктебеля в ноябре 1919 года: «Мне бы очень хотелось, И. А., чтобы вы прочли все мои новые стихи <…> я в них сделал попытку подойти более реалистически к современности (в цикле «Личины», стих.: «Матрос», «Красногвардеец», «Спекулянт» и т. д.), и мне бы очень хотелось знать ваше мнение» (цит. по: [Бунин 2006: 135]). []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2020

Литература

Большевики. Документы по истории большевизма с 1903 по 1916 г. бывшего Московского охранного отделения / Сост. М. Цявловский. М.: Задруга, 1918.
Бунин И. А. Полн. собр. соч. в 13 тт. / Сост., примеч. И. И. Жукова. Т. 9. М.: Воскресенье, 2006.
Гаспаров Б. М., Лотман Ю. М. Игровые мотивы в поэме «Двенадцать» // Тезисы I Всесоюзной (III) конференции «Творчество А. А. Блока и русская культура XX века». Тарту, 1975. С. 50–67.
Одоевцева И. В. На берегах Сены. М.: Художественная литература, 1989.
Ошар К. «Окаянные дни» как начало нового периода в творчестве Бунина // Русская литература. 1996. № 4. С. 98–112.
Петровский Мирон. Мастер и Город: Киевские контексты Михаила Булгакова. СПб.: Изд. Ивана Лимбаха, 2008.
Риникер Д. «Окаянные дни» как часть творческого наследия И. А. Бунина // И. А. Бунин: proetcontra / Сост. Б. В. Аверин, М. Н. Виролайнен, Д. Риникер. СПб.: РХГИ, 2001. С. 628–633.
Эберт К. Образ автора в художественном дневнике Бунина «Окаянные дни» // Русская литература. 1996. № 4. С. 105–115.

Цитировать

Резниченко, Н.А. Когда «история принадлежит поэту»… «Окаянные дни» Ивана Бунина: летопись или миф? / Н.А. Резниченко // Вопросы литературы. - 2020 - №1. - C. 200-220
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке