Не пропустите новый номер Подписаться
№4, 1993/Хроники

Из далеких двадцатых… (Лев Лунц – «Серапионовым братьям». 1923 – 1924.). Публикация Н. Фединой; вступление и послесловие А. Старкова

В нем чувствовалась редкая независимость

и смелость мысли; это качество не являлось

только признаком юности, еще не искушенной

жизнью, – такой юности нет в современной

России, – независимость была основным,

природным качеством его хорошей, честной

души, тем огнем, который гаснет лишь тогда,

когда сжигает всего человека

М. Горький. Памяти Л. Лунца.

 

Имя Льва Натановича Лунца (1901 – 1924), талантливого драматурга, одного из самых молодых «серапионов», сегодняшнему читателю практически неизвестно. Пьесы Лунца «Вне закона», «Бертран де Борн», «Обезьяны идут», «Город правды» увидели свет в первой половине 20-х годов и с тех пор на родине писателя не переиздавались; киносценарий «Восстание вещей» пришел к русскоязычному читателю на страницах нью-йоркского «Нового журнала» лишь в 1965 году; прочно забыты как рассказы (начиная с «Врат райских», удостоенных весной 1921 года третьей премии на конкурсе петроградского Дома литераторов, и кончая последним, написанным незадолго до смерти в Германии, – «Путешествие на больничной койке»), так и яркие критические и публицистические выступления Лунца в периодике начала 20-х годов. Впрочем, одно из этих выступлений, статья «Почему мы Серапионовы братья» («Литературные записки», 1922, N 3), начиная с августа 1946 года – с печально знаменитых выступлений А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» и постановления ЦК ВКП(б) об этих журналах – оставалось на слуху в течение нескольких десятилетий, воспринималось, с подачи Жданова, как коллективный манифест «серапионов», призванный подтвердить версию об «аполитичности» и «безыдейности» всех их без исключения…

Миновали десятилетия. Но написанное Лунцем так и осталось скорее фактом академической истории литературы, нежели одной из активно живущих и спустя годы клеточек единого организма русской литературы: неоднократные попытки членов комиссии по литературному наследию писателя (председатель – М. Л. Слонимский, члены комиссии – В. А Каверин, Н. С. Тихонов, К. А Федин, В. Б. Шкловский и др.) опубликовать наследие друга, равно как и попытка издать посвященный ему сборник статей, воспоминаний, писем Лунца и к нему, не дали результата. Да и могло ли быть иначе, ежели постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» было отменено как ошибочное всего лишь пять лет назад, в 1988 году?..Предлагаемые вниманию читателей восемь писем Лунца 1923 – 1924 годов и рассказ- пародия «Хождение по мукам» многие годы находились в личном архиве одного из «серапионов» – К. А Федина и публикуются впервые (письма – шесть из восьми – еще в 1989 году были подготовлены дочерью писателя – Н. К. Фединой для планировавшегося издательством «Художественная литература» двухтомника «Переписка К. А. Федина», но издание не увидело света; «Хождение» в 1966 году было напечатано американским славистом Г. Керном в «Новом журнале» (кн. 83), но в основу публикации легла не окончательная, а всего лишь черновая редакция, хранившаяся в архиве сестры Лунца – Е. Н. Горнштейн – в Германии; в этой же редакции рассказ был перепечатан уже в наши дни, к сожалению, без полагающейся в таких случаях Ссылки на «Новый журнал», – 7 июля 1993 года газетой «Московский комсомолец»).Допуская, что далеко не все читатели «Вопросов литературы» знакомы с историей возникновения и последующего существования содружества «Серапионовы братья» в необходимом для восприятия предлагаемой публикации объеме, стоит, вероятно, напомнить, что содружество родилось в Петрограде в начале 1921 года: сами «серапионы» датой своего рождения считали 1 февраля – день, когда они собрались в Доме искусств, бывшем купеческом особняке на углу Мойки и Невского, в комнате проживавшего там М. Л. Слонимского. «Были тогда, – вспоминал в августе следующего, 1922 года хозяин комнатки: – Зощенко, Лунц, Никитин, Груздев, Виктор Шкловский, Каверин, я и поэты – Вл. Познер и Е. Полонская» («Литературные записки», 1922, N 3, с. 25). Несколько позднее в ряды «серапионов» влились Вс. Иванов и К. Федин; ещё позже – Н. Тихонов. Наряду с постоянными участниками собраний (в их число входили все перечисленные за исключением В. Шкловского и В. Познера, выехавших вскоре из Петрограда – один в Германию, другой во Францию) близки к «серапионам» были многочисленные «гости»: О. Форш, М. Шагинян, Е. Замятин, К. Чуковский, Е. Шварц, М. Алонкина, Л. Харитон, И. Каплан, А Миклашевская и другие, многие из которых упоминаются в лунцевских письмах.Еще одно необходимое напоминание. Серапионовские субботние собрания не были похожи на ставшие в последующие годы привычными хорошо отрежиссированные писательские форумы: царила атмосфера шутки, молодого задора, горячих споров, отнюдь не препятствовавшая, впрочем, очень серьезному, подчас – фанатическому, отношению к литературе (зафиксированный в августе 1922 года К. Фединым в письме к М. Горькому лозунг «писать очень трудно» отражал в этом смысле общее настроение «серапионов»). Тем более смешно было бы говорить о некоем «единстве» поисков: каждый стремился отыскать свою собственную дорогу, в сшибке мнений без малейшей робости ниспровергались, казалось бы, признанные авторитеты. Убежденный поборник острого, динамичного сюжета, видевший в прозе Дюма, Стивенсона, Конан Дойла питательную среду будущей русской литературы, Лунц представал ярко выраженным «западником», «левым», по терминологии «серапионов»; он наиболее активно (наряду с В. Кавериным) противостоял поискам «правых», «бытовиков» – Вс. Иванова, К. Федина, Н. Никитина. Примеры этого противоборства обнаруживаются достаточно отчетливо не только в «Хождении», но и в письмах.

Наконец, еще одно, также многое объясняющее обстоятельство. 1 июня 1923 года «талантливый студент, владевший пятью языками и чувствовавший себя во французской, испанской, немецкой литературах как дома» (В. Каверин, В старом доме. Воспоминания и портреты. – Собр: соч. в 8-ми томах, т. 6, М., 1982, с. 437), покинул Петроград для того, чтобы продолжить обучение в Испании. Но он не доехал даже до Франции, ибо, сделав по дороге остановку в Гамбурге, где с 1922 года жили его родители и сестра, почувствовал себя очень плохо и вынужден был остававшиеся ему одиннадцать месяцев провести в постели. Отсюда – еще одна «сквозная» тема – болезни и ее преодоления. Тема, неразрывно связанная в восприятии нами сегодня лунцевских писем с естественным восхищением мужеством столь много обещавшего, но безвременно гибнущего человека.

Впрочем, и письма Лунца, и «Хождение» – это не только поразительное свидетельство талантливости, непоказного оптимизма, душевной стойкости. Но также и тот дополнительный мазок на полотне наново складывавшейся русской литературы, какой она была в первые пореволюционные годы, мазок, без которого многоцветная картина выглядит пусть даже и не для всякого глаза заметно, но – беднее.

 

20/VI [1923], Hamburg1.

Серапионы!

Был в Берлине. Поэтому – длинное и деловое письмо.

Раньше всего, конечно, о себе. Я оказался нежданно-негаданно «страшно» болен. У меня тут все время повышенная температура. Так вот: здешние Гиппократы нашли воспаление сердечной оболочки и укладывают меня на 4 – 6 недель в санаторию в постель! Запретили пить, бегать, драться, и – главное, главное! – курить нельзя под страхом чуть ли не смерти. Мучаюсь четвертый день: никак не могу отвыкнуть. Поеду в санаторию дней через пять.. Куда – еще не знаю. Вероятно, в Шварцвальд к Алексею Максимычу2. Но о нем погодя.

Этот первый абзац – мотивация свинства. Я не посетил ни Бориса Осиповича3 и ни Мишиной воинствующей родительницы4. Ибо: 1) был в Берлине три дня; 2) адреса Фаины Афанасьевны никто не знает, а в «Гранях» (куда Лида5 меня направляла) о Лидином папе даже не слышали; 3) мне запретили бегать по улицам, я даже Берлин как следует не осмотрел; 4) все-таки я свинья. Пусть Лида и Миша извинят меня.

Кого я видел? Главного – Алексея Максимовича не удалось поймать. Он из Саароу6 уехал в Шварцвальд. Уже совсем собрался ехать к нему, но тут и это мне запретили (22 часа езды). Написал Дуке7 письмо и думаю устроиться в санатории около него. Дука хочет очень меня видеть.

Виктор8 потолстел действительно и действительно объевропеился: шикарный костюм, галстук бантом и проч. Зарабатывает он отлично. Скучает. Хочет возвращаться. Насчет немецкого выказывает исключительное тупоумие, знает одно слово «Bitte» 9, и то умоляющим тоном. Не изменился внутренне. В первую мою встречу с ним я: с непривычки через полчаса устал. Пишет он лучше прежнего, – организованная неорганизованность в его новых рассказах, очень здорово. Серапионов любит крепко, но не страстно. Страсть питает к Опоязу.

Ходасевичи10. «Он» еще умнее, чем был, еще трусливей, остроумней, язвительней и злее, чем был. Замечательный человек! С ним можно говорить 10 часов подряд. Но зол, как сто Анн Радловых11. На Дуку влияет явно вредно, прививает ему старинные традиции русской литературы. Фактический редактор «Беседы», делает что хочет. «Она» (Нина Берберова) еще лучше, чем была. Похудела, похорошела. Хохочет, орет и наивно удивляется – по-прежнему. Боюсь, что я влюбился. После Дуси12 лучшая женщина в мире.

Эренбург: полная неожиданность. Представлял себе: вертлявый еврей, а la Шкловский. Оказывается: плотный, сутулый, страшно спокойный человек, вечно сосущий трубку. Очень уравновешенный. Человек не плохой, и супруга славная. Но писатель – не очень. Прочел его новый роман «Д. Е.» 13. Плохо. Правильно называют его здесь: имитатор. Он действительно имитирует все и всех.

Кстати, об имитации. Здесь в Германии все товары — хлам. Нет ничего настоящего, все подделка, и чудесная подделка: не отличишь от настоящего товару. Я даже тут видел объявление: «Echt Ersatzleder», то есть настоящая поддельная кожа.

Возвращаясь к Эренбургу. Проспорил с ним целый вечер в кафе о литературе. Он оказался жалким соглашателем, вроде Слонимского. Вообще, у него со Слонимским много общего. Во-первых, национальность. Во-вторых, кафе с музыкой. В-третьих, грузность. В- четвертых, талант. В-пятых, жена Эренбурга ходит в зеленой кофточке.

О русском Берлине вообще. Действительно, паршивый город. Все дома одинаковые, все улицы одинаковые, ничего запомнить нельзя. Хваленое движение не такое уж умопомрачительное, не многим больше московского. Но русские  г… Такого парша я в своей жизни не видел. Сталкиваются

друг с другом на всех углах, орут на весь город и потом хором ругают немцев последними словами, хотя немцы чудные (жулики, правда). Я счастлив, что живу в гениальном Гамбурге. Не говорю уж, что он в мильон раз живописней казенного Берлина, но Берлин это Москва 2-го сорта со всеми литературными сплетнями и дрязгами. Самое подходящее место для Кусикова или Пильняка14.

Издательства здесь частью позакрывались, частью перебиваются кое-как. Кризис. Лето. Ничего продать нельзя. Мне, впрочем, и продавать нечего: все отняли при отъезде.

Потрясающая новость – от Ремизова. В Берлин на днях приезжает Никитин15, а за ним и Пильняк. Что такое с ними приключилось в Англии? Пильняка в Берлине собираются бить кучи людей. Все его ненавидят. Никитина ждут мирно. Жаль, что я не успел написать Коле в Лондон, чтоб он проездом через Гамбург зашел ко мне.

Кстати, об этих двух сынах Альбиона, – анекдот, рассказанный Влад. Фел. 16. Они написали Горькому два письма: до отъезда и по приезде в Англию. Первое письмо: ты, брат, да я, брат, собираемся прислать Вам в «Беседу» повесть, и проч. в том же пильняковском духе. Второе письмо из Лондона от Никитина. Поджал хвост, тоскует, никто его не знает, хочет в Берлин, предлагает книжку «Форт» (Рвотный – к черту!) 17. Очень смешно.

Хотел я написать о вас, жулики, статью, но теперь без курева не могу. А папиросы здесь так дешевы!

Жду подробного отчета об общественной и частной [жизни] 18 всех вас вместе и каждого в отдельности.

Лева.

 

2

4/VII [1923], Kцnigstein im Taunus, 6 ч. вечера, в постели.

Серапионы!

Тоска разрушительная. Даже почта перестала приходить (не знаю, дойдет ли до вас это письмо). Это все французы стараются (я лежу в санатории в зоне французской оккупации19). Сперва поезда перестали приходить, потом закрыли границу (говорят, временно). Так что я даже выехать не могу.

Впрочем, мне не только выехать, но и встать нельзя. Я лежу целый день в постели. Доктора занимаются тем, что путают меня и тщетно выгоняют из моего бренного тела температуру. Между прочим, меня каждый день натирают с ног до головы пахучей водкой с ромом (Fransbranntwein), так что я лежу потом голый на постели и благоухаю, как «Кавказский уголок». Обидно только, что Слонимского нет: понюхал бы. Кстати, и бутылка с этой настойкой стоит тут же на умывальнике.

От Никитина я еще в Гамбурге получил идиотскую телеграмму из Берлина (мы с ним разъехались, он приехал в день моего отъезда). На мою открытку он мне не соблаговолил ответить. Сведения же получаю о нем обычные: ведет себя по-московски, нашел соответствующую компанию (Дроздов, Алексей) 20. У Виктора в течение первых 5 дней не был. Дальнейших сведений не имею. Жалуюсь Серапио-новскому конклаву на него в порядке доноса. (Зое21 письма не показывать.)

Венечка! Ты – ангел. Тебя никто не понимает. Я тоже не понимаю. Но уважаю. Пиши дальше так же, но лучше. Люблю сердечно. Вспоминаю нежно. Р. о. 22 супругу, зятя, сестру – супругу зятя, племянницу23.

Миша Слонимский! Больше не могу – должен покаяться (впрочем, ты уже наверное знаешь). Некое письмо семейного человека с угрозой мордобоя: «А этому длинноносому еврею в рыжем пальто, который думает, что он неотразим…» и т. д. – это письмо я написал, то есть Зоя под мою диктовку. Ответа забрать не успел. Не сердись. Люблю. Расскажи и поклонись «ей».

Лидочка! Ночи становятся темнее, не правда ли?

Друзья! Я начинаю бояться, что мы с вами больше не увидимся – это все доктора стращают. Врут! Я твердо помню слова Виктора. Я ему рассказал про докторов, – он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Не верь им. Ты еще жив».

А за границей все-таки хорошо. Пишите на Гамбург.

Лева.

P. S. Все недостающие в письме знаки препинания расставит Лидочка. Я лежу в постели – мне не до того.

 

3

10/VII [1923], Kцnigstein im Taunus.

Серапионы!

вернее, Федин и другая мелочь, которая торчит в Питере. Только что отписал вам, но, получив первое ваше посланье24, снова пишу.

Хорошо посланье! Федин написал несколько законченно-идиотских строк, а остальное выработало это несчастное дитя Лидочка. Постыдился бы, Костя! И вообще, посоветовал бы тебе с большим рвением блюсти Лидочкину невинность25 и держать ее подальше от Зои, женщины, прошедшей «сквозь огонь, воду и медные трубы» и вогнавшей в гроб двух мужей.

Кстати, о 2-ом муже26. Этот подлец так мне и не пишет. Ни звука. Мне, умирающему!

Кстати, о моей смерти. Мне хуже за последние дни. Температура повысилась, ночью кошмары и проч. Завтра везут меня во Франкфурт к какому-то знаменитому профессору. Одна радость: каждый два часа ставлю градусник. Наслаждение! А Лида и Федин могут злиться сколько угодно.

  1. 1 июня 1923 года Л. Лунц выехал из Петрограда в Германию.[]
  2. В начале июля М. Горький из Саарова переехал в Шварцвальд, чтобы поселиться в пансионате «Кибург» в Гюрстервале (близ Фрейбурга).[]
  3. Б. О. Харитон отец Л. Б. Харитон (1900 – 1975), активной участницы серапионовских «суббот».[]
  4. Ф. А. Слонимская – мать писателя М. Л. Слонимского (1897 – 1972).[]
  5. Л. Б. Харитон.[]
  6. Правильно: Саарова.[]
  7. Домашнее прозвище М. Горького.[]
  8. В. Б. Шкловский (1893 – 1984) – писатель.[]
  9. Пожалуйста (нем.).[]
  10. Имеются в виду В. Ф. Ходасевич (1886 – 1939) – русский поэт, литературный критик и его жена Н. Н. Берберова (род. 1901) – русская поэтесса.[]
  11. Имеется в виду А. Д. Радлова (Дармолатова; 1891 – 1949) – русская поэтесса, переводчица.[]
  12. И. И. Каплан – жена М. Л. Слонимского.[]
  13. Роман И. Эренбурга «Трест Д. Е. История гибели Европы».[]
  14. А. Б. Кусиков (Кусикян; 1896 – 1977) – поэт-имажинист и Б. А.Пильняк (Вогау, 1894 – 1938) – прозаик.[]
  15. Н. Н. Никитин (1895 – 1963) – писатель.[]
  16. Речь идет о В. Ф. Ходасевиче.[]
  17. Имеется в виду повесть Н. Никитина «Рвотный форт».[]
  18. Слово пропущено в тексте письма.[]
  19. Согласно ст. 428 – 432 Версальского договора (подписан 28 июня 1919 года) германская территория к западу от Рейна объявлялась оккупированной союзническими войсками сроком на пятнадцать лет.[]
  20. Писатели А. М. Дроздов (1895 – 1963) и А. Н. Толстой (1882/83 – 1945).[]
  21. З. А. Никитина – жена Н. Никитина.[]
  22. Возможно: Радушно обними.[]
  23. Речь здесь идет о жене В. Каверина (сестре К). Тынянова), Ю. Тынянове, его жене (сестре В. Каверина) и племяннице обоих писателей.[]
  24. Письмо Федина с припиской Л. Харитон от 21 июня 1923 года. – См.: «Новый журнал», Нью-Йорк, 1966, кн. 82, с. 142.[]
  25. В письме была фраза: «Блюду невинность Лидочки, женщины нервной и неустойчивой. Она по тебе тоскует».[]
  26. Речь идет о Н. Никитине.[]

Цитировать

Лунц, Л. Из далеких двадцатых… (Лев Лунц – «Серапионовым братьям». 1923 – 1924.). Публикация Н. Фединой; вступление и послесловие А. Старкова / Л. Лунц // Вопросы литературы. - 1993 - №4. - C. 236-261
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке