№4, 1973/Полемика

Искусство и политика

Доклад М. ДЮФРЕННА на конгрессе эстетиков

К. ДОЛГОВ: кризис «антикультуры»

 

На страницах «Вопросов литературы» неоднократно печатались выступления, посвященные критическому анализу кризисных явлений в современном буржуазном философско-эстетическом и художественном сознании, в частности критике разного рода культурнигилистических воззрений, выступающих под флагом крайней «р-р-революционности», связанных с движением так называемых «новых левых», и т. д. Ниже мы публикуем материал, дающий читателю возможность познакомиться с подобными воззрениями, что называется, из первых рук. Это доклад известного французского философа и эстетика Микеля Дюфренна «Искусство и политика», прочитанный им на VII Международном эстетическом конгрессе, состоявшемся в Бухаресте 28 августа – 2 сентября 1972 года. Доклад – яркое свидетельство того тупика, в который зашло современное буржуазное искусство, его практика и его теория. Картина тупика вырисовывается не только из обвинений, бросаемых Дюфренном буржуазному искусству, но еще более из позитивной программы самого Дюфренна, несущей на себе неизгладимую печать буржуазной же ограниченности. Доклад воочию демонстрирует, до какого, как говорится, «разрушения разума» может довести философа с репутацией рационалиста модное ныне на Западе нигилистическое поветрие. Его истоки в неспособности (или нежелании) помыслить в прошлом и настоящем существование какого-либо иного искусства, кроме «официального», насквозь «буржуазного», каких-либо иных отношений между искусством и политикой, кроме тех, что наличествуют в капиталистическом обществе. Не случайно при таких предпосылках протест автора доклада против буржуазного искусства и буржуазной политики оборачивается вывернутой наизнанку буржуазностью – нелепой анархической утопией аннигиляции искусства и политики в некоем оргиастическом игровом экстазе… Поучительное зрелище! В качестве комментария к докладу М. Дюфренна редакция печатает статью советского эстетика К. Долгова «Революционность? Нет, нигилизм».

 

Проблема взаимоотношений искусства и политики, на которой я хотел бы остановиться сегодня, волнует умы уже более полувека, начиная с авангардистского движения в Европе и Октябрьской революции. Мне будет трудно сказать что-нибудь новое по этому поводу. Я хотел бы ограничить тему моего краткого выступления следующим: политическим замыслом, направленным на построение нового общества революционным путем, и возможностями его осуществления в индустриальном капиталистическом обществе. Я рассмотрю его связи с практикой и назначением искусства, оставляя в стороне вопрос о том, должна ли революция свершиться еще где-либо.

Это политическая проблема. Она обычно ставится как вопрос взаимоотношений между двумя симметричными инстанциями – видами деятельности, присущими институтам. Политика определяет деятельность, находящуюся в сфере политического, чья цель – осуществление или завоевание власти; суть политического определяется реальностью индивидов, классов, партий, борющихся за власть самым различным оружием. Предполагают, что эта область обладает определенной автономностью, образуя то, что Малиновский называет «институтом», со своим персоналом, уставом, практикой, хотя со времен Маркса и известно, что эта автономность весьма относительна, – политика необходимо подчинена экономике, борьба за власть неизбежно определяется производственными отношениями. Предполагают частичную автономию того, что Бурдье называет сферой культуры, точнее, художественной сферой. Действительно, начиная с эпохи Возрождения искусство осознало себя, тогда как в традиционных обществах в языке даже не существовало различий между понятиями искусства и техники, творца и ремесленника. Искусство потребовало и постепенно завоевало статус определенного института с собственным персоналом – творцами, избранными существами; своими ценностями – прекрасным, свободой творчества; своим достоянием – постоянно пополняющейся сокровищницей художественных произведений, шедевров. Автономность этой области, как и политики, ограничена, однако нельзя считать ее совершенно иллюзорной; правящий класс использует искусство в целях защиты и ради сохранения своего престижа, уступая ему в границах своих владений свободу под надзором.

Таким образом, можно «заниматься искусством», как «занимаются политикой», желать прекрасного, как желают революцию. Это два различных типа деятельности, которые могут втягивать и вовлекать в свою сферу индивида, хотя внешне они независимы друг от друга: художник, как Сезанн, может быть революционером в искусстве, оставаясь политически нейтральным или консервативным, и наоборот.

Отсюда необходимость выяснить, какие отношения могут или должны установиться между двумя столь различными институтами. Будут ли это отношения подчинения? Если подчинение политики искусству кажется маловероятным, то подчинение искусства политике представляется возможным. Действительно, стоящие у власти вечно испытывают этот соблазн; при помощи пропаганды и цензуры искусство превращается в средство, его контролируют и используют. Революционер оказывается зажатым между двумя противоречивыми требованиями. С одной стороны, он вынужден защищать свою автономию от давления, оказываемого на искусство властью и правящим классом: художественная сфера – та нейтральная полоса, где можно получить урок и дать пример некоторой свободы; не надо оспаривать эту нейтральность и компрометировать то, что по крайней мере терпят в том виде, в каком оно пребывает. Но с другой стороны, если революция – высшая цель, как не пожелать поставить искусство ей на службу? Как принять нейтральность искусства, лишить его политической цели? Художники часто слышат, а порой и сами бросают призыв к политизации искусства, особенно в горячие моменты истории. Так, в мае 1968 года возник новый художественный стиль и начались поиски нового кинематографического стиля; в Квебеке расцвела революционная, то есть сепаратистская, поэзия и песня. В этом случае оба требования уже не являются противоречивыми: искусство всегда требует свободы, но оно использует ее для участия в политической борьбе.

Но тогда противоречие рискует перейти внутрь каждого требования. С одной стороны, политизация искусства, даже когда она принята художником свободно, может быть столь же отчуждающей, как если бы она была ему навязана извне. Придать произведению политическое звучание – значит заставить его держать речь; акцент ставится на означаемое в ущерб означающему, на изображение в ущерб выражению, то есть в ущерб собственно эстетическому эффекту; ведь эффект этот возникает, когда нечто дано чувствованию, а не пониманию, желание творит и открывает новый мир, показывает, не доказывая и не поучая. Отсюда идея – ее можно углублять или оспаривать – катарсисной, то есть освобождающей, функции искусства. Эта идея ведет к искусству для искусства или к искусству ради чистого эффекта; но скажут:

Цитировать

Дюфренн, М. Искусство и политика / М. Дюфренн // Вопросы литературы. - 1973 - №4. - C. 104-110
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке