И. Л. Волгин. Возвращение билета. Парадоксы национального самосознания

Книга «Возвращение билета» – итог многолетнего труда, собрание работ, опубликованных в разные годы в академических сборниках ив журналах (в том числе и в «Вопросах литературы»). Многие статьи датированы 70 – 80-ми годами. Никакие переломы в массовом сознании, произошедшие десятилетием позже, не повлияли на установку Игоря Волгина – оценить историю и культуру в присутствии Достоевского. Волгин уверен, что весь XX век так или иначе прошел под знаком Достоевского, и поэтому увидеть события, происходящие в России его глазами, – это оптимальная точка видения: движение истории открывается в метафизическом потоке времени.

Читатель уже привык, что в книгах Игоря Волгина о Достоевском, выстраивающихся в своего рода «биографический эпос», диапазон авторских интересов простирается далеко за грани достоевсковедения. И все-таки в «Возвращении билета» мы встречаемся с «неизвестным» Волгиным – исследователем важнейших литературных явлений двух последних веков и литературным критиком. Он, ученик Антокольского, всю жизнь считавший, что занимается Достоевским в ущерб заветам своего наставника, вдруг обнаруживает, что вполне следует им.

Присутствие Достоевского делает потребность «вопрос разрешить» важнее прочих стимулов творческой деятельности. Именно поэтому, касаясь судеб Чаадаева, Белинского, Гоголя, Н. Заболоцкого, М. Булгакова, О. Мандельштама, П. Антокольского, А. Синявского, Е. Винокурова, А. Солженицына или, положим, отвечая на вопрос, что есть литературная критика, Волгин, оценивающий русскую литературу через Достоевского, не менее интересен, чем в уже известных нам книгах, посвященных великому писателю.

Следуя его заветам, Волгин-полемист остроумно защищает русских писателей от различных идеологических трактовок: «И когда очередной – и при этом достаточно серьезный – автор пытается уверить нас в том, что зонтик в правой руке Степана Трофимовича – это аналог копья Георгия Победоносца, коим выступивший на святой путь Верховенский-старший в символическом плане романа поражает «премудрого змея» Ставрогина, то хочется спросить: что мешает нам узреть в скромном зонтике еще и тайный фаллический символ, тем более уместный в данном контексте, если вспомнить, что впереди Степана Трофимовича ожидает встреча с женщиной-книгоношей. Полагаем, что, например, Борис Парамонов горячо приветствовал бы именно такую интерпретацию» (с. 739).

Любое явление Волгин пытается рассматривать в самом широком контексте. Так, в размышлении об ученых трудах Н. Берковского автор «Возвращения билета» находит традицию, важную для русского литературоведения в целом: критик в России больше, чем критик, – в центре его внимания находится онтология национального сознания, «соотнесенность «первичных» структур исторической жизни с запечатлевшим его художественным итогом» (с. 372). По сути, это взгляд на литературу сверху, такой, когда философ строит свою систему мира, опираясь на уже готовое отражение этого мира – литературные произведения. Такой взгляд идет из античности, от Платона, считавшего поэтов безумцами и взывавшего философов прислушиваться к их смутным речам, поскольку они, ничего не понимая сами, излагают нам волю богов.

Обращаясь к собственно творчеству Достоевского, Волгин прежде всего прослеживает многочисленные связи классика с русским обществом. Впервые в достоевсковедении рассматривается обратная связь: «читатель – Достоевский», исследователем найдено в архивах и прочитано свыше 200 писем читателей, и среди многочисленных поклонников писателя найден был прототип Коли Красоткина – смоленский гимназист, в свои 17 лет побывавший уже социалистом, с легкостью и простодушием переходящий от одних убеждений к другим.

Каждая статья книги содержит в себе некий парадокс, загадку, приблизиться к которой помогает автору Достоевский. Впрочем, для самого Волгина важнее обозначить парадокс, и он цитирует письмо Чехова Суворину: «Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Второе обязательно для художника», – и заключает: «Мы до сих пор не можем внятно ответить на вопрошения наших духовных учителей. Впрочем, вряд ли они рассчитывали на вербальный ответ» (с. 373). Тем не менее попытка ответа в каждой статье – исторической новелле – налицо. Ведь в данном случае вслед за Достоевским вскрывает парадоксы не собственно художник, а художник-исследователь, пребывающий «в творческой и ученой корпорациях одновременно» (с. 560).

Очередная книга Игоря Волгина вышла почти одновременно с его авторской телепрограммой «Жизнь и смерть Достоевского» и, очевидно, не вызовет такого мощного резонанса, как волгинский теледебют. Тем не менее книга демонстрирует – на гораздо более обширном материале – те же структурные качества Волгина-писателя и Волгина-исследователя, которые присутствуют в документальном сериале, – стремление проникнуть в суть русской истории и русской судьбы.

О. ЧЕРНОРИЦКАЯ