Хождения во Флоренцию. Флоренция и флорентийцы в русской культуре. Век XIX

Хождения во Флоренцию. Флоренция и флорентийцы в русской культуре. Век XIX / Под общей редакцией Екатерины Гениевой. М.: Центр книги ВГБИЛ им. М. И. Рудомино, 2009. 734 с.

Это издание, увидевшее свет в 2009 году, продолжает, а правильнее сказать — предваряет одноименную книгу, вышедшую в 2003-м и имеющую подзаголовок «Из века XIX в век XX». О ее достоинствах, в полной мере сохранившихся в нынешнем томе, в свое время писал в рецензии Руф Игоревич Хлодовский («Вопросы литературы», 2004, № 1): книга прекрасная, превосходно изданная, с точно найденным названием, богатая и разнообразная по содержанию, снабженная грамотными и ненавязчивыми комментариями — одним словом, хорошая книга для неспешного вдумчивого чтения. Очень украшают нынешний том иллюстрации — цветные репродукции картин русских мастеров и фотографии, которые позволяют представить, как выглядел город в XIX веке и как он выглядит сегодня.

Собранные материалы, объединенные флорентийской темой, принадлежат к самым разным жанрам: это и литературные произведения — стихи, рассказы, отрывки из драматических произведений, и документальная проза — мемуары, дневниковые записи, письма; наконец, отрывки из книг и статей об итальянской культуре. Звучат голоса пятидесяти девяти свидетелей: от Г. Державина, Е. Дашковой и К. Батюшкова до Н. Греча, А. Н. Майкова и Ф. Тютчева, от А. Веселовского, Ф. Буслаева и В. Стасова до А. Голенищева-Кутузова, И. Репина и П. Чайковского. Особенно удачным представляется то, что в разделы, посвященные, например, таким крупным фигурам, как С. Шевырев, Ф. Достоевский, Н. Ге, включены свидетельства современников, позволяющие лучше понять роль «итальянского путешествия» в их жизни, а письма и заметки А. Иванова дополнены статьей о нем М. Алпатова.

Почему Италия и Флоренция занимают в русской культуре совершенно особое место, замечательно объяснил в упомянутой выше рецензии Р. Хлодовский. Нельзя не согласиться с ним и в том, что главный герой антологии — Данте. В нынешнем томе поэт удерживает пальму первенства, о великом флорентийце говорит чуть ли не каждый русский: взять хотя бы драматический отрывок А. Муравьева «Смерть Данта», полные восхищения строки первого русского дантоведа С. П. Шевырева «Чтение Данта» («Что в море купаться, то Данта читать: / Стихи его тверды и полны, / Как моря упругие волны! / Как сладко их смелым умом разбивать! / Как дивно над речью глубокой / Всплываешь ты мыслью высокой: / Что в море купаться, то Данта читать», с. 29), наконец, стихи А. С. Пушкина, путешествовавшего по Италии лишь «виртуально», зато оставившего мастерское «Подражание Данту» (с. 19-20) и трогательное признание «Зорю бьют… из рук моих / Ветхий Данте выпадает, / На устах начатый стих / Недочитанный затих — / Дух далече улетает» (с. 17).

Чуть позади Данте стоят другие выдающиеся итальянцы — Петрарка, Ариосто, Микеланджело, Рафаэль… Поражает особый интерес к фигуре Макиавелли — его хорошо знали, читали и даже, как Н. В. Станкевич, выбирали как пособие для совершенствования в итальянском языке. Именно Макиавелли, «Махиавелю», для одних — учителю мудрости или военному гению, для других — наставнику в злодействе, посвящены шутливые строки Г. Державина, которые открывают антологию: «Царей насмешник и учитель / Великих, иль постыдных дел! / Душ слабых, мелких обольститель, / Поди от нас, Махиавель! / Не надо нам твоих замашек, / Обманов тонких, хитростей: / Довольно полных пуншем чашек / Для счастия честных людей…» (с. 9)

Впрочем, русских интересовало не только великое прошлое (даже делая скидку на то, что в книге собраны свидетельства не рядовых путешественников, нельзя не отметить глубокого знакомства с итальянской культурой), но и сегодняшний день Италии: о нем рассказывают А. Герцен, А. Волконский, В. Стасов, Ф. Буслаев… Русские не воспринимали Флоренцию лишь как город-музей, а стремились в полной мере жить его жизнью (многим авторам, представленным в книге, помогало хорошее знание языка): ходили в театры и библиотеки, заводили знакомства с итальянцами и представителями других иностранных колоний, участвовали в праздниках, ездили на пикники, гуляли по саду Боболи или по любимому флорентийцами парку Кашине…

Читая книгу, мы видим Италию и итальянцев такими, какими видели их русские путешественники, делавшие заключения о национальном характере итальянцев, сравнивавшие итальянские нравы и обычаи с русскими. Как и всякий хороший портрет, эта книга — портрет Флоренции — по сути является двойным портретом, поскольку, сама того не желая, ярко рисует писавших ее русских авторов — и в этом еще одно несомненное достоинство издания. Кто-то, как А. Герцен, поносит флорентийский климат: «Погода страшная. Климат Флоренции — совершеннейшая ложь. Это — мерзейший котел в Италии, в котором летом печет, а зимой гадко и десять повальных болезней» (с. 136). Другие, например, Н. Всеволжский, описывают Флоренцию как земной рай, а его жителей как блаженных счастливцев: «Кашине, куда мы приехали, прекрасное гульбище: тут лужайки, рощи, и везде множество фазанов, которые смирно прогуливаются между экипажами, перелетают по произволу и никого не боятся, как у нас в Москве голуби при зерновых лавках. На лужайках, посреди этой сельской и щеголеватой природы, живописно отдыхают или пасутся коровы <…> Красивая Арно, текущая тихо, нехотя оставляет эти прелестные места, истинные Елисейские поля! <…> Большая часть Итальянцев не заняты ничем: они, как говорят, убивают время, покуда оно не убьет их <…> Но у Итальянцев вообще устранены дела и серьезные размышления. Земля чувственная, где главное дело покоряться закону благосостояния!» (с. 154).

Ему вторит Н. Станкевич: «Флоренция, более и более, наполняется иностранцами, в числе которых довольно русских <…> Италианцы во всем очень отстали от прочей Европы и живут, кажется, изо дня в день. Земля здесь лучше нежели люди, — впрочем, они довольно добры, предупредительны и сметливы <…> в простонародье есть, между прочим, черты, очень напоминающие наших русских мужичков; сюда принадлежит между прочим обыкновение торговаться, которое существует во всех, даже лучших, магазинах» (с. 126). Ф. Достоевский сетует на шумливость флорентийцев: «город всю ночь не спит и ужасно много поет песен» (с. 388); И. Мятлев — на заполонившие город толпы английских туристов: «Славный город! В нем искусства / Изощряют наши чувства. / Мостовая как паркет, / Но в трактирах места нет: / Заняли все англичане. / Видно в лондонском тумане / Не сидится им, и сплошь, / У кого есть только грош, / Все переплывают море, / И ну ездить! Право, горе / Вояжерам прочих стран / От проклятых англичан!» (с. 168). М. Бутурлин замечает о своей прислуге, быстро освоившей и местную кухню, и местный язык: «Русский наш люд скоро свыкся с местными порядками и даже за столом нимало не скорбел об отсутствии кислой капусты и соленых огурцов; зато весьма по нутру пришлось этим дворовым переселенцам всеобщее употребление (и весьма изрядное) красного столового вина вместо квасу. Не прошло года, как все они болтали уже по-итальянски настолько, что могли быть всеми поняты… » (с. 494).

Общее настроение очень точно выразил А. Григорьев, говоривший о первом приезде во Флоренцию как о днях «безобразнейшего упоения» (с. 317) и признававшийся: «от Италии у меня голова кружится — от «Città dei Fiori», где я буду пребывать долго — в особенности. Во мне открылся> новый, доселе мне неведомый орган — орган понимания красоты в пластическом искусстве» (с. 317). Г. Мясоедов отмечал: «Собственно, что касается до меня, то я чувствую себя несколько лучше, чем в России. Жизнь не такая терпкая» (с. 397). В страстной любви к городу признавался В. Стасов, проживший здесь, в силу обстоятельств, достаточно долгое время: «Что это за город Флоренция! Мне ни один город еще так не нравился. Его не надобно сравнивать ни с Парижем, ни с Лондоном <…> Не знаю, есть ли где-нибудь еще такой город. Я нашел в нем всю ту живописность каждой улицы, каждого дома, каждого уголка, которой хотел для каждого города с самого своего ребячества; я нашел в нем всю ту неправильность, всю ту нечаянность, неприбранность, которые вечно живописны и глубоко прекрасны» (с. 271).

Поездка во Флоренцию, как и все итальянское путешествие, была для русских лекарством, утешала, возвращала душе покой. Об этом свойстве Италии очень точно сказал П. Чайковский: «Я бы пришел в ужас, если б меня приговорили вечно жить даже в такой чудной стране, как Италия, — но другое дело временно пребывать в ней. Итальянская природа, итальянский климат, ее художественные богатства, исторические воспоминания, связанные с каждым шагом, который Вы здесь делаете, все это имеет много неотразимой прелести для человека, ищущего в путешествии отдохновения и забвения горестей. Если горести отдалились настолько, что рана перестала быть жгучей, то лучшего места для окончательного излечения раны не может быть, как Италия» (с. 594). Впрочем, сколь бы ни казались Италия и Флоренция обетованным раем, в душе постоянно жила мысль о родине. Накануне отъезда домой М. Погодин признавался: «Москва, Москва, Иван Великий, полосатый шлагбаум, кто идет — вот что нам мерещилось во сне и наяву» (с. 166).

В заключение еще несколько слов о построении книги. К сожалению, в отличие от предыдущего тома, в ней нет ни вступительной, ни завершающей статьи, которые придают первому тому композиционную законченность. Безусловно, было бы интересно узнать, как делалась книга, какими принципами руководствовались ее авторы, выбирая ту или иную фигуру из множества русских, которых судьба сводила с Флоренцией. Но даже если желание не раскрывать «ноу-хау» можно было бы оправдать, трудно понять, почему нет даже краткой заметки, отсылающей к предыдущему тому. Это части единого проекта? Будет ли у него продолжение? Подобные вопросы возникают даже у подготовленного читателя, но ведь книга интересна не только специалистам… Отсутствие «послания к читателю» оказывается в данном случае досадным упущением.

А. ЯМПОЛЬСКАЯ