Функция парижского «светского кодекса» в романе Марселя Пруста «Под сенью девушек в цвету»

Функция парижского «светского кодекса»

Эталонно-нормативная функция образа Парижа в романе Марселя Пруста «Под сенью девушек в цвету» отличается сложной структурой. Парижский «светский кодекс» определяет эталон поведения в высшем обществе. Анализ светских предпочтений повествователя и других персонажей романа Пруста показывает, что Париж может оказывать не только явное, но и скрытое воздействие на стиль, моду, речевой этикет, светские визиты и церемонии, процесс принятия решений и образ жизни множества людей. «Парижский эталон» поведения всевластен оттого, что сохраняет черты подвижности различных эталонно-нормативных моделей.

В романе Пруста заметно тяготение к поискам более гармоничного мира. Тем не менее происходит и постепенное отступление от возвышенного романтического идеала, который подводит своих приверженцев и делает их уязвимыми в расчетливой светской игре. Н. Литвиненко, характеризуя отношение другого французского писателя к романтизму, отмечает:

Основным полюсом эмоционального притяжения и еще более целенаправленного отторжения для Флобера, однако, оставался романтизм. Исповедальная метафизика, выработанные романтизмом стереотипы и формы письма представлялись писателю лживыми, вступали в противоречие с его пониманием искусства. Для писателя было очевидно, что в условиях торжествующей пошлости романтические иллюзии перестали быть надежным убежищем [Литвиненко 2022: 125].

Ю. Лотман обращает внимание на то, что текст в своей сути подобен «изображаемому им куску жизни — части всемирного Универсума, — и он подобен этому Универсуму» [Лотман 2000: 238]. Ж.-И. Тадье приходит к схожему выводу, исследуя роман Пруста: повествователь стремится раскрыть маленькую вселенную светского Парижа в тексте романа. В Париже по традиции велика роль культурных институтов, театров, музеев, и это тоже является опорой аристократического уклада. Парижский «светский кодекс» включает опору на образцовые формы речи (язык Сен-Жерменского предместья), на уважение к великим сокровищам культурной жизни:

Величайшие культурные институты в романе — Академия и Национальный институт Франции, Национальная библиотека, Коллеж де Франс, Сорбонна, Школа изящных искусств, Школа политических наук, Факультет медицины, Лувр, Люксембургский музей, несколько театров: Амбассадор, Шатле, Комеди Франсез, Театр Эден, Жимназ, Одеон, Опера, Опера-Комик, Консерватория¹ [Tadié 2021: 74].

Значимые культурные институты отвечают разграничению эталонно-нормативных моделей в парижском обществе. Пруста интересует прежде всего всестороннее исследование различных стилей жизни. Категории этикетности, театральности, образцовой устойчивости парижского света позволяют прояснить роль тех или иных традиций. В итоге складывается многослойный образ светского, финансового, театрального, политического, биржевого и коммерческого, литературного, богемного Парижа. Одни и те же категории из романа в роман переходят на условиях трансформации, осмысления, принятия и последующей корректировки. Важнейшие светские постулаты далеко не так просты и однозначны, они требуют со стороны повествователя прежде всего философского осмысления. Категории светских приличий развиваются словно по спирали: одни остаются незыблемыми, другие теряют черты общепризнанных или почитаемых всеми, обрастают новыми дополнениями на разных витках повествования. Оттого все «эталонные» подсказки «всезнающего» Марселя воспринимаются как безусловно значимые до наших дней. В этом проявляется важная особенность традиционного, канонического восприятия светской среды. В. Трыков пишет: «По мнению Пруста, подчинение светскости не зависит от личных качеств участников светского спектакля. Ни ум, ни самостоятельность суждений, ни сильная воля не избавляют даже самых незаурядных представителей света от необходимости подчиняться светскости» [Трыков 2021: 319].

Переосмысление традиций — величайшее достижение модернизма. В начале XX века установленные ранее сословные перегородки рушились, но правила хорошего тона остались правилами, и Пруст включает в текст романа дидактический эталонно-нормативный дискурс. Л. Мюра в книге «Париж писателей» анализирует функцию дифференциации парижских кварталов в творчестве Золя, Верлена, Пруста и др. Она приходит к выводу, что можно говорить об известной этикетности «богатых кварталов» Правого берега. Многое зависит от «истых парижан»: они должны отличаться не столько «показным шиком» (идеал Одетты и г-жи Вердюрен), сколько внутренней стойкостью, учтивостью, благородством, сдержанностью. Речь идет прежде всего о нюансировке: тонкость чувств, изящный вкус, безупречно элегантные костюмы и туалеты дам, аскетизм в словах, хорошие манеры, умение держаться независимо и довольно просто (в зависимости от ситуации общения).

Тадье о такого рода персонажах пишет:

В изображении высшего общества есть вещи не вполне объяснимые. Здесь логика второстепенна. Сильные всегда поступают произвольно. Часто им вовсе нет дела до мнения других — это и отличает Паламеда. Однако в общем ритме их существования светские приличия продолжали играть большую роль. Пример — побочная тема тайного покровительства, которое осуждалось. Только в Париже можно было приобрести нужные связи. При этом расстановка сил проявлена в мелких деталях, акцентах стиля, усилении или ослаблении влияния, наличии большого состояния как «повода» продолжить знакомство [Tadié 1971: 86].

Именно Тадье одним из первых обратил внимание на то, что снобизм Франсуазы не менее значим в тексте романа, чем снобизм некоторых высокопоставленных особ и Орианы. Отец Марселя обедает в ресторане на площади Гайон. Но Франсуаза и это место считает недостаточно престижным. «Вебер» — это в ее глазах «вовсе не ресторан», а какая-то пивная, у них и скатертей приличных нет. Зато Английское кафе в ее понимании — это действительно «приличный ресторан»: там еще сохранились традиции хорошей кухни, и посещают его герцоги и принцы.

Марсель познакомил Блока с «истым парижанином», умнейшим Робером де Сен-Лу. Но Блок не считал нужным выразить свой пиетет по отношению к Германтам. Марсель был изумлен, когда в качестве самого влиятельного лица Блок ему порекомендовал «какого-то Леграндена», которому почти час расточал похвалы и любезности.

Тадье степень влияния тех или иных кланов в романе определяет по их возможности помочь сделать карьеру, дать необходимые рекомендации, «искусно» похвалить, но без явной лести, не придавать особого значения увиденному или услышанному, по способности «переждать бурю» или «спокойно отомстить» в подходящий момент, по умению вести себя в сложной ситуации «смены кодекса» или очередной светской встряски. Например, Ориана уверяет своих дам-почитательниц, что не всегда нужно «блистать в свете», иногда нужно «и дома посидеть». А ведь ни одна из дам не рискнула бы помыслить или произнести такое — это признание равносильно тому свободному выбору светской игры, которую могли себе позволить только «сильные игроки», люди со связями. Тем не менее умение вести эту расчетливую игру отличало аристократов еще со времен Людовика XΙV. О. Надаль, Л. Арессю, М.-К. Банкар, Ж.-Ф. Ревель, Л. Бошам, Э. Брюне исследовали новые слои парижского мифа, в том числе на уровне категорий «светский Париж — другие», «влияние кланов и светского поведения», «Париж и провинция», рассматривая постепенное формирование значимой категории «прустовский Париж».

В романе заметно влияние ритмических повторов, усложненной метафорики, внутренних и внешних аналогий, в том числе литературного характера, метафорического движения. И. Шайтанов отмечает по другому поводу, рассуждая о сборнике шекспировских сонетов: «Метафорическое движение часто не только создает сюжет одного текста, но всплывает снова и снова, связывая разные тексты, создавая связи внутри сборника» [Шайтанов 2022: 126].

Эталонно-нормативные модели могут отражать процесс трансформации тех или иных убеждений. Они способны функционировать и как метафорические модели, символические структуры и семиотические знаковые комплексы парижского пространства. Их свойства — динамичность, скрытая вариативность, полифункциональность, неоднозначность моральной оценки событий.

1. Здесь и далее перевод с французского мой, если не указано иное. — А. P.[↩]