Ф. А. Степун. Письма / Сост., археогр. работа, коммент., вступ. статьи к тому и разделам В. К. Кантора

Ф. А. Степун. Письма / Сост., археогр. работа, коммент., вступ. статьи к тому и разделам В. К. Кантора. М.: РОССПЭН, 2013. 683 с.

Федор Степун (1884-1965) писал: «Русская философия никогда не была чистою, т.е. отвлеченною мыслью, а всегда лишь мыслью, углубленной жизнью» (с. 6). Вот почему, как отмечает во Вступлении В. Кантор, эпистолярная форма — жанр, характерный для русского философствования. К нему, безусловно, принадлежит и многолетний корпус писем выдающегося культурфилософа, писателя, публициста, мыслителя, соединившего в себе Германию и Россию.

Документальной базой издания стал корпус писем, собранных в зарубежных и отечественных архивах, а также предоставленных для публикации частными лицами. Здесь в основном письма самого Степуна, ответов его корреспондентов меньше: дом/архив Степуна погиб во время бомбардировки Дрездена в 1945 году.

В. Кантор предложил трехчастное деление переписки (по два раздела в каждой части) — с размышлениями и комментариями.

В первом разделе («Дела издательские») — пять сюжетов. Первый — самый пронзительный: о трудностях издания русского варианта мемуаров «Бывшее и несбывшееся». На работу над книгой ушло около десяти лет и примерно столько же — на пробивание публикации. ИМКА долго продержала у себя рукопись, но в итоге отвергла: текст уже был опубликован по-немецки (3 тома, Мюнхен, 1947-1950).

В. Кантор представил перипетии переписки с издательством им. Чехова в Нью-Йорке в 1953-1956 годах, когда надежды Степуна сменялись отрезвлением, радость — осознанием того, насколько существенно придется урезать текст (русский вариант воспоминаний вышел сокращенным более чем на сто страниц по сравнению с немецким), тревога по поводу известий о прекращении деятельности издательства — верой в то, что его труду помогут выйти. В 72 года он наконец получил долгожданные книги.

В письмах — россыпи интересного и важного, касающегося частных моментов и открывающего понимание творческой мысли их автора. Вот как происходил выбор заглавия для книги мемуаров «Vergangenes & Unvergängliches» («Прошедшее и непро/еходящее»). В письме от 19 марта 1954 года фигурирует «Вечное и преходящее» (с. 37). В какой-то момент, очевидно, зазвучали «События и Бытие», поскольку 5 ноября 1954 года главный редактор Вера Александрова, усомнившись в этом заглавии («каком-то «заумном»»), рискнула предложить свой вариант — «Вечной памятью сердца» или близкое к немецкому — «Минувшее и непреходящее» (с. 47). 20 ноября, поблагодарив за участливое отношение к его труду и заглавию, Степун ответил, что и сам начал сомневаться в его удачности. Его сестра и Г. Кузнецова предлагали «Вечное и преходящее», но ему не хотелось «Вечности» в заглавии («Слово отчасти претенциозное, отчасти обесцененное частым употреблением»); в «Прошлом и непреходящем» тоже что-то мешало; говорить же о своем сердце и его памятливости казалось нескромным (с. 48). 12 февраля 1955 года он остановился на «Бывшем и несбывшемся» (с. 49).

В этой же первой части представлены письма Степуна западным интеллектуалам: Марии и Густаву Кульманам, Г. Риккерту, П. Тиллиху, О. Шпенглеру.

Во второй части — письма русским философам и писателям: Г. Федотову, В. Вейдле, Н. Бердяеву, Б. Вышеславцеву, А. Бему, С. Франку и Т. Франк, Д. Чижевскому, Д. Шаховскому, Б. и В. Зайцевым, сестре и Г. Кузнецовой. Особое место занимает эпистолярный роман Степуна с А. Оболенской фон Герсдорф.

Третья часть представляет избранные высказывания современников о творчестве Степуна (Л. Зандера, Г. Федотова, Д. Чижевского) и часть откликов на его кончину (М. Вишняка, В. Полькуха, архиепископа Иоанна Сан-Францисского). «Публиковать все материалы подобного рода не представлялось возможным: только в архиве составителя находится более сотни подобного рода текстов на русском и немецком языках», — отмечает В. Кантор (с. 14).

Письма предоставляют непосредственную возможность следить за сменой впечатлений и калейдоскопом событий во времени. Зимой 1910-1911 года Степун не распознал в подошедшем к нему после лекции «статном юноше с продолговатым, усталым бледным лицом» А. Блока (с. 83). В 1930-е — видел преображение отца Иоанна Шаховского («За последние годы он определенно просветлел, стал очень легким в общении, хотя по лицу все еще временами проходят какие-то тени борьбы и самозащиты», с. 147). В апреле 1945-го — в уцелевшей дрезденской церкви вглядывался в советские лица: «В Страстную пятницу во время выноса плащаницы я видел среди пожилых советских людей изумительные лица заплаканных и просветленных глаз, которых я никогда не забуду», с. 150).

В 1950-е Степун предельно востребован — «завален, задушен работой»: «Россия вопрос важный, я как лектор пришелся Германии по вкусу…» (с. 300), — но обеспокоен необходимостью новой эмиграции — теперь в Штаты: «…уж очень не хочу попасться в лапы соотечественников. Если бы я был уверен, что они не захватят Германии, я бы не бежал из нее. Не смерть страшна, а советское издевательство и полная беззащитность перед охамившимся современным чертом <…> Самое страшное, что там есть, это полная беззащитность человека от абсолютного произвола. Завтрашний день не таит в себе никакой уверенности, что он будет повторением вчерашнего» (с. 437).

Помимо богатства фактов, письма захватывают силой личности Степуна, его ощущением меняющегося времени. Он был одним из самых востребованных лекторов, и, читая, ясно понимаешь, что его успех глубоко закономерен, поскольку публика ценила не просто блестящего интеллектуала («…ученостью широкой аудитории не захватишь», с. 383) и замечательного художника, но и человека, прекрасно чувствующего стиль и тон времени.

В письме к Г. Федотову от 8 июля 1935 года Степун подчеркивал, что «надо писать не так, как большинство писало раньше» (с. 253), и ставил перед собой задачу «найти какой-то волевой стиль слова и мысли, если мы хотим влиять» (с. 254). А влиять он хотел и умел. Говоря о своих достижениях, отмечал: «В своих лекциях я, кажется, кое-что нашел, но пишу еще слишком лично и тонко. Думаю, что моей статьи о Белом молодым людям уже не понять». Этот упрек в «слишком личном и тонком» закономерен при следовании его логике: «Может быть, хотя это и очень прискорбно, сейчас надо как-то сознательно отделять в себе свое словесное творчество от культурно-политической службы устным и письменным словом» (с. 254).

Степун грустил, что ему никак не удавалось поспособствовать публикации «Непостижимого» С. Франка: «Я боюсь, что это связано с современным состоянием западноевропейской или во всяком случае с немецкой философией. Даже и духовным людям чуждо спокойствие, тишина, душевный мир и духовная твердь. Ищут парадоксального, взволнованного, отчаивающегося и во всяком случае по стилю нового» (2 мая 1964, с. 371); «…настоящее время чуждается спокойной, уверенной, долготерпеливой и по своему голосу ровной и тихой истины» (28 декабря 1963, с. 369).

Следя за все возрастающим потоком философских и других сочинений, он тосковал о подлинном: «Сейчас пишет громадное количество людей и все пишут (говорю прежде всего о немцах) внешне весьма умно, опытно и грамотно. Но писателей становится все меньше и меньше. В Европе безусловно происходит какое-то умаление чувства, какой-то отлив души» (1 декабря 1950, с. 478).

При устремленности к непреходящему Степун чутко ощущал требования дня сегодняшнего и всегда обращал внимание на нарушение этой гармонии. Так, в статье 1926 года о работе С. Франка «Религиозные основы общественности», он писал: «Она (статья Франка. — Л. Е.) очень мудра в своем устремлении к вечности, но и совершенно слепа в смысле конкретного ощущения завтрашнего дня» (с. 346). Не менее отчетливо он проговаривал ту же мысль и самому Франку: «Ваша статья <…> очень верная, если хотите, даже мудрая, но в ней нету приводного ремня к современности, не к категории современности, а к тому, что будет «завтра» в России…» (c. 345).

Проницательность Степуна очевидна в степени понимания им людей, их творчества. Так, в письме Г. Кузнецовой он отмечал: «Роман Ваш я прочел уже давно. Дал, как всегда делаю, полежать ему в памяти. Для оценки художественного произведения это очень существенный метод. Есть вещи — читаются как самое настоящее искусство, а через месяц исчезают начисто. «Темные врата» — остаются. Первую половину я прочел сразу же по получении. Пока все до мелочей помню. А кроме того знаю, что и забыв содержание, а быть может и действующих лиц, удержу воспоминание об услышанном голосе: низком, печальном и задумчивом» (c. 472-473).

Галине было особенно приятно, что он услышал и запомнил ее голос, хотя и дальнейший разговор о «настоящей поэзии» ее романа, ее мелодии, пластике (бунинской пластике описания) дорогого стоит. Его суждения колоритны, диагнозы точны, неожиданным рекомендациям было бы любопытно последовать: «Представляя себе Вас за работой, я вижу сквозь Ваш роман — что у Вас в глазах музыка, в руке резец. Лишь кажется, если бы Вы взяли кисть, Вам было бы легче» (с. 473).

«Письма» Ф. Степуна — это сборник публикаций, появлявшихся на страницах «Вопросов литературы», «Вопросов философии», «Вестника РАН», «Вестника Европы» и др. В. Кантор включил в настоящий том «наработки» других публикаторов писем, не считая себя «вправе приводить их к общему знаменателю», хотя логика в составлении примечаний была различной (с. 14). Вступительные статьи к отдельным корпусам переписки едва ли не превышают тексты самих писем. Обстоятельность, внушающая уважение, но порой кажущаяся избыточной, в особенности там, где сопроводительные материалы начинают не столько прояснять содержание писем, сколько дублировать друг друга.

Сама же переписка читается с неизменным интересом. Права А. Оболенская, просившая Степуна: «Пиши почаще, — эту нашу переписку <…> может издать потомство, — себе в назидание и в наслаждение!» (с. 588).

Л. ЕГОРОВА

г. Вологда