№3, 1992/Публикации. Воспоминания. Сообщения

Эренбург. «Вещь». Маяковский

Рассказывая о В. Маяковском в «Люди, годы, жизнь», И. Эренбург написал: «Встречался с ним в Москве – в 1918 году, в 1920-м, и в Берлине в 1922-м, и в Париже, и снова в Москве, и снова в Париже (в последний раз мы виделись весной 1929 года – за год до его смерти)». Из этих двенадцати лет 1922 год, когда Эренбург издавал в Берлине журнал «Вещь», оказался периодом наибольшего сближения, даже сотрудничества с Маяковским. Ему предшествовали несколько лет знакомства, когда Маяковский заинтересованно и последовательно служил новой власти, а политический, да и писательский путь Эренбурга был куда более сложным, так что его высказывания о Маяковском не меньше говорят о собственной его эволюции.

Вспоминая спустя сорок с лишним лет первую встречу с Маяковским, Эренбург скажет: «В нем уживались поэзия и революция… Мне даже показалось, что он может и мне помочь найти правильный путь». Как и многие суждения в книге «Люди, годы, жизнь», эти слова не следует понимать слишком буквально. Речь ведь идет о декабре 1917 года, когда политические позиции поэтов уже определились, – Эренбург решительно не принял Октябрьского переворота, а Маяковский его темпераментно приветствовал. За плечами обоих были сходные пути: идентичное большевистское отрочество (поразительные совпадения в пунктире жизни этих московских гимназистов 1906 -1908 годов говорят о типичности судьбы), антибуржуазные вкусы, нищенские годы художественной богемы, неприятие мировой войны. Более существенными, чем эти, все же внешние, совпадения, были расхождения в том, что можно было бы назвать усвоенными уроками гуманизма, мерой искренности в творчестве.

Со стихами Маяковского Эренбург познакомился, лишь вернувшись из эмиграции в Россию в 1917 году. О русских футуристах он слышал и в Париже; и в своем журнальчике «Вечера», выпускавшемся в 1914 году по образцу петербургского «Гиперборея», где его печатали и где его похвалил Мандельштам, Эренбург написал про «убожество нашего футуризма». Знакомство со стихами Маяковского совпало по времени с приездом в Москву их автора, и в записной книжке Эренбурга зимой 1917/18 годов в насыщенном, сжатом перечне встреч одна за другой следуют записи: «Маяковский. Его поэма. Правда неправды. <…> У Маяковского. Номер. Поэма. <…> Маяковский. Двойное чувство. <…> С Маяковским в клубе. <…> С Маяковским втроем. Его простота» 1. Поэму «Человек» в авторском чтении Эренбург слышал несколько раз, в том числе и на описанном Пастернаком в «Охранной грамоте» вечере, у Цетлиных2. Ощущение поэтической мощи Маяковского обозначилось для Эренбурга сразу.

Маяковский узнал имя Эренбурга, надо думать, в той же зимней Москве, и его впечатление о московских литературных кафе, где приходилось не раз выступать и встречаться с Эренбургом, известно из январского 1918 года письма к Л. Ю. Брик: «Кафе омерзело мне. Мелкий клоповничек. Эренбург и Вера Имбер (sic!) слегка еще походят на поэтов…» 3

В статьях 1918 года, где речь заходила о поэзии, Эренбург, неизменно подчеркивая несомненный талант Маяковского, писал о другом. Он сравнивал Маяковского, например, с тем самым обывателем и спекулянтом, которого с такой ненавистью изображал сам поэт: «О чем поет Маяковский? Что всего дороже ему? Да что в своих стихах сатириконских высмеивает: благополучие… Главное я! моя жизнь! мое наслаждение! моя слава!»»Выйдя из футуристического кабака, – заканчивает статью Эренбург, – мы не окунемся с радостью в тепленькую ванную нашей поэзии, а еще острее возжаждем горного ключа, подлинного Рождества нового искусства» 4.

«Молитва о России», в которую Эренбург собрал тогдашние свои стихи о крушении Родины, – «<…> для широкой публики (содержания ради) <…>», как говорится в его письме М. Волошину 13 декабря 1917 года5, – вышла в конце 1918 года и была подарена автором Маяковскому. Это искренняя книга, с обнаженным ощущением катастрофы. Неистовый С. Родов впоследствии назвал ее «одним из самых ярких литературных памятников контрреволюции» 6, а реплика Маяковского исполнена характерного небрежного презрения: «Молитва о России»… Скушная проза, печатанная под стихи. С серых страниц – подслеповатые глаза обремененного семьей и перепиской канцеляриста… Из испуганных интеллигентов» 7. (Формула про «испуганных интеллигентов» прижилась, звучала потом не раз, особенно впечатляюще – с трибуны мавзолея 7 ноября 1941 года.) «Испуганный» Эренбург в не закрытых еще эсеровских газетах продолжал обличать большевистскую власть и ее лизоблюдов (статьи «Тихое семейство», «Лужи крови и капли росы», «Льстецы «его величества»», «Карл Маркс в Туле» и др.), пока под угрозой расстрела ему не пришлось бежать из Москвы в Киев.

Н. Мандельштам вспоминала 1919 год: «В Киеве в мастерской Экстер какой-то заезжий гость прочел частушки Маяковского о том, как топят в Мойке офицеров. Бодрые стишки подействовали, и я рассмеялась. За это на меня неистово набросился Эренбург. Он так честил меня, что я до сих пор чту его за этот разнос» 8. В статье «Завсегда блюдолизы» Эренбург писал: «Декоративные села Екатерины научили Маяковского, и он в помирающей от голода коммуне описывает, как «дымятся фабрики, хлебятся поля»… Маяковский любит револьвер… У Маяковского особенное пристрастие к матросу, который хвастает: «Потрудился в октябре я, всех буржуев брея»… Они (Маяковский и Кo, – Б. Ф.) твердо верят, что как земля держится на китах, правительство покоится на сообразительных поэтах. Меняются гербы на блюдах и только… Славься, славься! – главное «ославься!», остальное приложится» 9.

Киевские и ростовские статьи Эренбурга 1919 года были не только антибольшевистскими; в них – и резкие высказывания против попыток возрождения монархических порядков: «Идеи коммунизма были ненародными и нерусскими, Россия вкусила яда, изготовленного в чужих лабораториях, и не только за свои грехи ответила, за темноту, нищету и бесславие, но и за грех бездушного машинного запада. И все же против большевистских идей нельзя выставлять лозунг былой дореволюционной России, ибо большевизм и был ответом на идиллию прежнего строя… О высоком назначении России грезили не только Леонтьев и Тютчев, но Пестель и Герцен… Большевики говорят – насилие, мы ответим – свобода. Мы не верим в рай, куда нужно загонять людей пулеметами… Советский строй – аракчеевское поселение, все регламентировано, и люди вечно в строю. Всякий, забежавший вперед или отставший, чья голова чуть выше на вершок других, должен погибнуть. Знамя новой России – свобода, и все пытающиеся запретить человеку верить и думать, говорить или петь по-своему только способствуют торжеству большевистской идеи насилия» 10. Но белое движение вырождалось – дикие жестокости освага, расстрелы и погромы, пьянь, воровство, черносотенство, фельдфебельское пренебрежение к культуре – все это мало напоминало гуманизм, демократию, свободу. Даже самые мудрые увещевания ничего тут не могли изменить, и газетные выступления Эренбурга уходили в песок: их не слышали, их не слушали.

В 1920 году в безлюдном, голодном Коктебеле Эренбург пришел к мучительному, но неотвратимому решению: признав полное поражение белой идеи, он решил возвращаться в Москву. Разумеется, большевики не стали за два года лучше, но народ их не прогнал, а время стать России «путеводной звездой для погрязшей в материализме Европы» еще не настало… На полтора десятилетия Эренбург оставляет политическую публицистику, отказывается от слова «мы», от разговора с читателем без полутонов.

Перелом в отношении Эренбурга к Маяковскому произошел вместе с его переломом в отношении к большевизму. В Крыму Эренбург, обращаясь к опыту поэтов-современников, продолжил начатый еще в Киеве цикл «Портретов»; среди новых был и переработанный в Москве «Владимир Владимирович Маяковский». Не раз за прошедшие два года подвергавшийся смертельной опасности, переживший крушение политических иллюзий, Эренбург пишет о благополучно рисовавшем плакаты РОСТа Маяковском: «В дни величайших катастроф, сдвигов, перестановок мировой мебели, он, и, быть может только он, не испугался, не растерялся, даже не мудрствовал. Увидав не «двенадцать», но, конечно, по меньшей мере двенадцать миллионов, он оставил в покое Христа, собирание Руси, профессора Штейнера11 и прочил, для многих «смягчающия вину обстоятельства»… Выйдя навстречу толпе, он гаркнул простое, понятное…» 12Маяковский тогда писал «150 000 000». Однозначно признавая его политическую победу, Эренбург вместе с тем говорил и о невзыскательности образов, о наивной арифметичности, однозвучности ритмов, декламационности Маяковского, объединив все это формулой «улучшенное издание Брюсова». В Москве, после вызволения его Н. Бухариным из внутренней тюрьмы ВЧК, Эренбург определился служить к Вс.

  1. Центральный Государственный архив литературы и искусства (ЦГАЛИ), ф. 1204, оп. 2, ед. хр. 386, лл. 5 -6.[]
  2. См.: Борис Пастернак, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 4, М., 1991, с. 230.[]
  3. Цит. по книге: Бенгт Янгфельдт, Любовь это сердце всего. В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик. Переписка. 1915 – 1930, М., 1991, с. 50.[]
  4. И. Эренбург, Большевики в поэзии. – «Понедельник власти народа», 25 февраля 1918 года []
  5. Институт русской литературы (Пушкинский Дом), ф. 562, оп. 3, ед. хр. 1338, л. 33.[]
  6. Семен Родов, В литературных боях, М., 1926, с. 103.[]
  7. Впервые – в единственном номере «Газета футуристов» (от 15 марта 1918 года), который В. Маяковскому, Д. Бурлюку и В. Каменскому удалось выпустить во время московских гастролей. См. также; Владимир Маяковский, Полн. собр. соч. в 13-ти томах, т. 12, М., 1959, с. 10.[]
  8. Н. Я. Мандельштам, Воспоминания, М., 1989, с. 101.[]
  9. »Киевская жизнь», 30 ноября 1919 года. []
  10. И. Эренбург, В защиту идеи. – «Киевская жизнь», 27 сентября 1919 года.[]
  11. Рудольф Штейнер (1861 – 1925) – немецкий философ-мистик, основатель антропософии.[]
  12. Илья Эренбург, Портреты русских поэтов, Берлин, 1922, с. 117. Этот текст существенно отличается от первоначального, опубликованного в тифлисской газете «Слово» 31 октября 1920 года (см. также: «Литературная Армения», 1989, N 8, с. 100 – 101), где портрет Маяковского строился по воспоминаниям 1918 года без политических сюжетов: «Он актер в душе, всю жизнь он будто на подмостках… Он понял эту публику и сросся с ней. Он знает, что многим пощечины приятнее поцелуев. Маяковский не может оставаться незамеченным, ему необходимо, чтобы прохожие останавливались, завидев его. Для этого он согласен надеть желтую кофту, учинить публичный скандал и написать так, как писать ему самому не хочется… Весь его «футуризм» – это лишь уродливая маска на спокойном лице».[]

Цитировать

Фрезинский, Б.Я. Эренбург. «Вещь». Маяковский / Б.Я. Фрезинский // Вопросы литературы. - 1992 - №3. - C. 299-212
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке