№2, 2015/История русской литературы

«Двоеточие», «колокол», «нить», или Клим Самгин как аллегория

«Жизнь Клима Самгина», не надеясь на понимание современников, Горький адресовал потомкам. Но до сих пор нет уверенности, что мы его правильно поняли. И чем дальше, тем больше исследователи убеждаются: чтобы проникнуть в тайну этого романа, надо идти от поэтики, от феномена «нового Горького». У «нового Горького» есть, однако, нечто общее с Горьким старым. Нечто весьма существенное, а именно: тяга к иносказанию. С той лишь разницей, что в ранних произведениях символика у него прозрачна, а в «Самгине» наводит на мысль о криптограммах.

Из всего написанного о романе в последние годы одна из наиболее интересных интерпретаций принадлежит С. Сухих. По его мнению, в «Жизни Клима Самгина» Горький «преодолевает себя», исповедует принцип объективности, предполагающий «отчуждение романного мира от авторской точки зрения» и воссоздание предельно от нее далекой «точки зрения на мир романного события одного из его участников»1. Исследователь объясняет своеобразие последней книги писателя ее жанром, относит «Жизнь Клима Самгина» к редкому типу «центростремительного», «персонажного» романа. Но в том-то и дело, что персонаж тут — самая большая загадка.

«Самгина» при всем желании нельзя поставить в один ряд с «обыкновенными» и «скучными историями», характерными для русской литературы. Для объективного романа здесь порой слишком ощутимо авторское присутствие. Нетрудно догадаться, кто думает за Клима о близкой тому женщине: она стала «ямой, куда он выбрасывал сор своей души». А реакция Самгина на неудобства, которые ему приходится терпеть в прифронтовой зоне: «Где же я буду пить, есть, спать?», — что это, если не прямое обличение?

Но в целом, конечно, присутствие хроникера в романе хорошо замаскировано. Для выражения своей позиции в «Жизни Клима Самгина» Горький выработал сложную систему устойчивых индивидуально-авторских тропов, литературных, политических и философских подтекстов.

Основу повествования составляет миф о Самгине, который не может не вызвать недоумения: человеком весьма скромного творческого потенциала и более чем скромных волевых качеств восхищаются люди по-настоящему незаурядные. Мнение Лютова: Самгин — «не пехота, не кавалерия, а — инженерное войско, даже, может быть, генеральный штаб», «Самгин <…> ждет своего дня, копит силы, а дождется, выйдет на свет — тут все мы и ахнем!». Марина Зотова видит в Самгине «интересный» тип «несогласного». «Про вас Иван рассказывает как про человека в самом деле необыкновенного, как про одного из таких, которые имеют несчастье быть умнее своего времени», — передает Тося Климу слова Дронова. Даже Бердников вынужден признать у Самгина хотя и бесполезный с предпринимательской точки зрения, но яркий ум. К лету 1914 года, констатирует хроникер, о Самгине «весьма единодушно» говорили: «Умный человек». Самому герою трудно поверить в искренность подобных оценок — как правило, он видит в зеркале растерянного человека с серым, «досадно не умным» лицом.

Нельзя не заметить, что никогда раньше в русской литературе к личности не предъявлялись столь высокие требования: явиться социальным реформатором, творцом, сказать человечеству новое слово. Даже если какой-либо персонаж и страдал от честолюбивой мысли («Во мне погиб Достоевский, Шопенгауэр»), то обычно трезвел, едва успев ее выговорить: «Я зарапортовался». В XIX веке пределом мечтаний был герой, способный освободить страну от «внутренних врагов», но, когда такой освободитель явился, автор «Несвоевременных мыслей» развенчал его как «революционера на время». И не только по причине своего ницшеанства. В советское время у писателя появилась пусть неполная, но альтернатива гению — творческое множество, «маленький великий человек». Лишь в том случае, если этот маленький не готов слиться с коллективом в едином созидательном порыве, он клеймится Горьким как «мещанин». Самгин, таким образом, разочаровывает своего создателя дважды — и тем, что не дотягивает до сверхчеловека, и тем, что не желает раствориться в массе.

Горький за каждым деревом видит лес, каждый его герой — олицетворение той социальной силы, к которой принадлежит. Социальная функция личности определяет в романе и ее художественную характеристику — как правило, заведомо предсказуемую, на грани маски. Если у Горького появится жандарм, то он обязательно отравит «воздух своей ленью», начальник тюрьмы предстанет маленькой черной фигуркой «с бесцветным, стертым лицом заигранной тряпичной куклы, с револьвером у пояса и шашкой на боку», солдаты, соответственно, — мелкими людьми, чьи разнообразные лица «туго натянуты хмурой скукой, и одинаково пусты их разноцветные глаза», а все соотечественники вернувшемуся из-за границы Климу покажутся неотличимыми друг от друга, как спички. Когда же о представителе бессильной либеральной журналистики Варавка говорит: «Комнатная собачка», — не могут не прийти на память пингвины и гагары молодого Горького.

С Климом Самгиным, однако, дело обстоит намного сложнее. В этом случае Горький прибегает к странным метафорам. Его герой то вдруг представит себя «тонким и длинным, точно нитка, — она запутанно протянута по земле, и чья-то невидимая рука туго завязывает на ней узлы», то почувствует, «что буйство мысли раскачивает его, как удары языка в медное тело колокола». Странности эти имеют непосредственное отношение к социальной судьбе героя. Интеллигент в третьем поколении, Самгин вырос с комплексом вины перед мужиком, ему с детства внушали, что он — Исаак, уготованный в жертву «народушке». В «Несвоевременных мыслях» Горький сравнивает русский народ с огромным дряблым телом, лишенным «вкуса к государственному строительству» и «почти недоступным влиянию идей», а интеллигенцию — с головой, «болезненно распухшей от обилия чужих мыслей», и пишет, что связаны эти органы «не крепким позвоночником единства желаний и целей, а какой-то еле различимой тоненькой нервной нитью»2. Во второй книге романа эти умозаключения прорастают метафорами в драматической сцене подъема колокола на деревенской церкви. Глядя на «тяжелый медный колпак», медленно плывущий по воздуху, люди выпрямляются, тоже «как бы желая оторваться от земли». Это замечает наблюдательная Лидия: «Смотрите, как тянутся все, точно растут» — и с ней соглашается Макаров: «Да, меня тоже поднимает…» (Вспомним, какое значение имеет мотив подъема в рассказе «Озорник», целиком построенном на идее долга интеллигенции перед разночинным сословием. Николка Гвоздев напоминает должникам-товарищам: «Должны вы меня не забыть и извлечь вверх к вам снизу, где я гнию в невежестве и озлоблении моих чувств».) Неким сокровищем выглядят веревки, связывающие колокол с народом: мужики несли их «бережно, как нити жемчуга», «и казались нанизанными на них». И вдруг драгоценная связь рвется. Колокол кое-как все же удалось поднять, но у молодого парня веревка захлестнулась вокруг шеи, мужику в прямом смысле сломали хребет.

Известная литературно-публицистическая традиция не позволяет думать, что в русской литературе колокола могут лопаться и падать случайно, в силу одних только физических законов. В наброске 1896 года «Колокол» Горький дал аллегорическую картину возвышения и падения купца-толстосума с говорящей фамилией Прахов. Отлитый им в дар городу огромный колокол (его также поднимают с трудом, веревки путаются и рвутся, толпа отпускает нелестные замечания в адрес дарителя) лопнул на Пасху. Русский капитализм на подъеме, и еще неясно, куда повернет Прахов: захочет — «будет жать из города все его соки досуха», захочет — «все свое состояние вложит в дело благоустройства города», но писатель уже вынес приговор предпринимательству, рвущему социальные связи.

Идентифицировать сцену с колоколом в романе как символическую и имеющую отношение к судьбе интеллигенции позволяет ясно слышимый здесь отголосок чеховского сравнения. В последнем действии «Трех сестер» Маша говорит о много обещавшем и не оправдавшем надежд брате: «Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился». Особенности горьковской художественно-умозрительной манеры ярче всего проступают на фоне чеховской, потому что у этих авторов один герой — интеллигент. Если, по Чехову, все «мещане» — «чудесные, превосходные люди»3, то, по Горькому, Трофимовы, Вершинины, Тузенбахи — «скучная, серая толпа бессильных людей». У Чехова отсутствуют «отвлеченные спекуляции с идеей»4. Как литературный эксперт Горький высоко ценил объективную чеховскую поэтику, но в еще больший восторг его приводило то, что Чехов «убивает реализм»5. У Горького чеховская метафора становится аллегорией, более того — материализуясь, разыгрывается в лицах, как шарада.

Истершимся до ниток русским «веревкам» Горький противопоставляет прочные английские. Деловой человек Лионель Крэйтон с гордостью рассказывает в русском обществе о традиционном семейном бизнесе. Между ним и Самгиным происходит примечательный диалог:

— …Марина Петровна мне сказала, что ваш отец — квакер?

— Да, — ответил Крэйтон, кивнув головою <…> Но он прежде всего был фабрикант… этих: веревки, толстые, тонкие? Теперь это делает мой старший брат.

И, показав веселые зубы, Крэйтон завязал пальцем в воздухе узел, шутливо говоря:

— Это — очень полезно, веревки!

«Веревки», по Крэйтону, — первейшая в жизни вещь. Усмешка превосходства, недвусмысленный жест англичанина (тема «столыпинских галстуков» активно обсуждается героями романа) — этим у Горького все сказано о состоянии двух монархий. Не удивительно, что Марина Зотова, единственный персонаж в романе, который печется о национальном единстве, особенно интересуется Англией и учит английский язык.

Писатель находит для Самгина и более оригинальные метафоры, чем колокол и нить. Взять, к примеру, мнение Лютова о Климе, данное автором в пересказе Макарова: «Он тебя называет двоеточием, за которым последует неизвестно что, но — что-то оригинальное». Пунктуационные термины метафоризируются нечасто, и такая оценка невольно привлекает к себе внимание. Но отвлеченное сравнение не только не проясняет личность Клима, а еще больше нагнетает интригу вокруг нее.

Горький не впервые прибегает к странной метафоре. В рассказе 1893 года «Исключительный факт» он наградил фамилией Двоеточие пьяницу-землемера, оправдывающего свое неучастие в живой жизни философским пессимизмом. В сочетании с почти нарицательным именем (Акакий) фамилия приобретает нелепо комическое звучание: известно крайне нетерпимое отношение писателя к маленькому человеку. Этому «двоеточию», за которым, по мысли Горького, не последовало ничего, противопоставляется в рассказе известный народник. Мужики с благодарностью вспоминают, как тот «на земском телешовского барина разнес», «Евстратова Николку в люди вывел», открыл школу.

В пьесе 1904 года «Дачники» двоеточие стоит уже не при пустоте и не в отдалении от того существенного, к чему относится. Однофамилец землемера на сей раз человек дела, с большим жизненным опытом и миллионным состоянием. В отличие от христианнейшего маленького человека (по мысли Горького, бесплодного страдальца-созерцателя), предприниматели преображают русскую жизнь. В финале «Дачников» Горький дает максимум надежд на социализацию предпринимательства, на плодотворный диалог промышленников с интеллигенцией, на прекращение классовой вражды, которая «задерживает развитие культуры». Новый Двоеточие готов под руководством социалистки Марьи Львовны благоустраивать на собственный счет родной городишко, начав со строительства там двух гимназий.

Двоеточие, знак разъяснения, перечисления, прямой речи, — у Горького иносказательный образ с неявной наглядностью и вполне определенным значением. Смысл этой аллегории можно выразить так: напряженное ожидание, связанное с большими социальными надеждами. Умница Лютов, приглядываясь к разным слоям русского общества, не устает искать в нем силы, способные оздоровить жизнь, и с особой надеждой ждет нового слова от Самгина.

Но как раз с областью словотворчества связаны у героя самые большие трудности. В детстве отец разъяснял ему, что библейское сказание об Аврааме и Исааке нужно понимать «ино-ска-за-тель-но». Взрослый Самгин вынужден прислушиваться к тому, как другие толкуют непонятное ему. На протяжении всей жизни он будет убеждаться в том, что кто-то другой формулирует его мысли раньше и лучше его самого. Мучения Клима от сознания собственной алалии, афазии — один из лейтмотивов романа.

Афазию Самгина не следует понимать слишком буквально. Интеллектуальной немощью страдает герой, за которым стоит целый сонм умников. Среди прототипов Самгина Горький называл С. Мельгунова, В. Миролюбова, К. Пятницкого, А. Ярошевского, доктора В. Лукина, Н. Тимковского, П. Шатагина. И продолжал пополнять список: В. Маклаков, В. Поссе, И. Бунин, Ю. Айхенвальд6. Исследователи от себя прибавляли к этим лицам еще Л. Тихомирова, П. Струве, П. Милюкова, М. Гершензона, Ф. Дана, Л. Мартова, А. Потресова, В. Чернова, Е. Кускову, С. Булгакова, Н. Бердяева (А. И. Овчаренко), В. Ходасевича (Д. Быков). Марина Зотова в романе замечает сходство Самгина с Глебом Успенским: «Ты и лицом на Успенского несколько похож». Климу стоило мельком взглянуть на себя в зеркало, чтобы убедиться в справедливости ее слов.

Учитывая привычку героя в сложных ситуациях «прятаться в загадочном молчании», к прототипам Самгина можно отнести и Николая II, которого один из персонажей, монархист Муромский, называет интеллигентом, интеллигентом-нигилистом. Горький писал о царе: «Говорят, он всегда молчит в ответ на сложные вопросы. Это — своего рода мудрость, если не является хитростью или — не вызвано страхом»## Горький Максим. О русском крестьянстве.

  1. Сухих С. И. Максим Горький и другие. Избранные статьи. Н. Новгород: Поволжье, 2007. С. 103.[]
  2. Горький М. Несвоевременные мысли. М.: Советский писатель, 1990. С. 169-170.[]
  3. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 тт. Письма в 12 тт. Т. 10. М.: Наука, 1981. С. 26. []
  4. Чудаков А. П. Поэтика Чехова. М.: Наука, 1971. С. 253. []
  5. Горький М. Собр. соч. в 30 тт. Т. 28. М.: Гослитиздат, 1954. С. 113.[]
  6. Подробнее об этом см.: Овчаренко А. И. М. Горький и литературные искания ХХ столетия. М.: Художественная литература, 1982. С. 223.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2015

Цитировать

Борисова, Л.М. «Двоеточие», «колокол», «нить», или Клим Самгин как аллегория / Л.М. Борисова // Вопросы литературы. - 2015 - №2. - C. 300-321
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке