А. П. Уракова. Поэтика тела в рассказах Эдгара Аллана По

А. П. Уракова. Поэтика тела в рассказах Эдгара Аллана По. М.: ИМЛИ РАН, 2009. 252 с.

Молодая исследовательница Александра Уракова берется осуществить в своей книге сложный проект, как говорят сегодня. С одной стороны, ею движет желание написать действительно современную книгу об Эдгаре По, которая учитывала бы опыт практически всей суммы постструктуралистских подходов к литературе и их пересмотр в западной «литературной теории» последнего времени. С другой стороны, как декларируется во введении к книге, ее предмет «не политика», а «поэтика» (с. 29), «эстетические закономерности» прозы По, обнаружение которых позволяет понять ее внутреннее устройство. Одно должно бы исключать другое: известно, что литературно-критическая практика постструктурализма не акцентирует специфики художественного текста, занимаясь преимущественно выявлением скрытого механизма власти, выражения инаковости, гендерных характеристик и проч. В последние десятилетия все это неоднократно проделывалось применительно к прозе По, от деконструкции выраженного в ней «среднестатистического расизма» того времени до анализа модели «социального тела», о чем подробно рассказывается во введении к монографии. Александра Уракова пытается найти компромисс, используя те ходы постструктуралистской мысли, которые считает продуктивными, чтобы выявить особенности структуры рассказов. Но в употреблении слова «поэтика» допущен симптоматичный сдвиг: изучается не поэтика художественного произведения, а «поэтика тела».

В качестве ключевого избирается заимствованное в семиотике понятие «репрезентация». Предметом своего исследования А. Уракова видит не только телесную образность, но и жизнь тела, так или иначе явленную в тексте и плохо поддающуюся вербализации. В деконструктивистском духе, хотя и не следуя строго за Жаком Деррида, автор книги стремится обнаружить «зазор» (вариант: «зияние») между свойственными тексту языковыми клише и «телесным опытом, который слово фиксирует» (с. 12). Другой ориентир — Жак Лакан с его представлением о «трещине» между сознанием и миром. Однако, как мне кажется, замысел автора удается в разных частях настолько, насколько последовательно выдвигается на первый план строго литературное понятие, предложенное самим писателем в рецензии на «Дважды рассказанные истории» Готорна. Постструктуралистские штудии обнаруживают «эстетические закономерности», когда выявляют способы создания и характер «эффекта», который Э. По считал доминирующим элементом рассказа.

Открывается монография блестяще выполненным обзором подходов к проблеме телесности в прозе Э. По, заключающим в себе историю освоения поэтики рассказов критической мыслью, от американских современников и Ш. Бодлера до постмодернистских работ самого последнего времени. Направление мысли, противоположное распространенному представлению о По как о «духовном писателе» (Д. Хоффман), А. Уракова отсчитывает от известного высказывания Достоевского о материальном характере «фантастичности» в художественном мире Э. По. Желание разобраться в природе «тревожащей, сбивающей с толку» (с. 18) материальности его рассказов руководит автором книги в ее исследовании репрезентации телесного.

В книге три части. В каждой из них различные аспекты телесности рассматриваются на материале нескольких рассказов. А. Уракову волнует загадка художественного мира прозы Э. По в его целостности, поэтому она отказывается от хронологического принципа и обращается к центральным произведениям канона («Человек толпы», «Поместье Арнгейм», «Повесть Скалистых гор», «Лигейя», «Золотой жук», «Тайна Мари Роже», «Убийство на улице Морг», «Овальный портрет», «Падение дома Ашеров», «Береника», «Правда о том, что случилось с мсье Вальдемаром», «Уильям Уилсон», «Колодец и маятник», «Бочонок амонтильядо», «Черный кот», «Сердце-обличитель», «Маска Красной Смерти») и некоторым менее известным рассказам, таким как «Человек, которого изрубили в куски». Первая глава посвящена образу «внешнего тела» в прозе По. «Внешнее тело» понимается по Бахтину — как «увиденное глазами другого» (с. 30). В рассказах По замкнутость, обособленность «внешнего тела» выражается в его сопоставлениях со статуей, превращении в артефакт. Зрительная способность также рассматривается в книге как проявление телесности. Отсюда пристальное внимание к позиции наблюдателя-фланера, ко всему тому, что может быть охарактеризовано как воспринимаемое — семиотически прочитываемое — глазом. С подачи В. Беньямина анализируется «эффект «аттракциона»», подробно разобрана природа зрелища в описаниях По, функция анаморфических фокусов. Сцены насилия рассматриваются в их соотнесенности с криминальной хроникой и бульварной литературой того времени. Бульварная пресса и готическая традиция анализируются в разных частях книги как важнейшие источники прозы Э. По.

На изображение «внешнего тела» А. Уракова проецирует сформулированное Ж. Женеттом применительно к творчеству По представление о «занятии литературой» как об «обширной комбинаторной игре»: герои «и (вос)создают, и разбирают внешний облик в процессе его описания» (с. 73). Представляя риторические стратегии, к которым прибегает в своих описаниях По, автор книги обращается к культурным и литературным кодам эпохи романтизма. Таков распространившийся под влиянием физиогномики и френологии интерес к расшифровке телесных знаков. По мысли А. Ураковой, в рассказах По тело служит объектом «чтения», самый яркий пример — расследования Дюпена. Автор книги показывает, как явления телесной жизни сопротивляются превращению в набор знаков, развивая на материале рассказа «Береника» мысль интерпретатора Жака Лакана С. Жижека о «невозможности знаковой репрезентации субъекта» (с. 93).

В первой главе затрачивается немало усилий на демонстрацию «текстуальности тела» в рассказах По, которая неизбежно предполагает «символическое насилие над не поддающейся означиванию природой» тела (с. 105). Авторская мысль при этом движется в самых разных направлениях, в четырнадцати отдельных сюжетах выражает себя постмодернистское пристрастие к фрагментарности. Одни из них интересны, другие воспринимаются, используя выражение Т. С. Элиота, как «смутное выражение смутного». Глава оставляет двойственное впечатление: с одной стороны, все время говорится более или менее об одном и том же, с другой стороны, возникает чувство хаотичности, отсутствия внятного развития мысли на уровне целого. Более убедительна и интересна для чтения вторая глава, в основу которой положено также отзывающее Лаканом понятие «травмы». Травма понимается как состояние, возникающее, когда «тело заявляет о себе вопреки навязываемым ему смысловым моделям» (с. 31), а значит, как проявление «разрыва с реальным». Не случайно одна из главных тем этого раздела — тема двойника — понимается как выражение «стадии зеркала». Целостность мысли в главе обеспечивается более последовательным вниманием к «эффекту», поскольку финалы рассказов анализируются как демонстрирующие «предел репрезентации». Повествователь становится бессильным и повествование обрывается, когда, цитируя вслед за автором книги Лакана, «прорывается именуемый жизнью нарыв» (с. 120), и тело доказывает свою принадлежность «реальному». Именно поэтому рассказы, «обрывающиеся на полуслове» (с. 223), невозможно продолжить. В послесловии А. Уракова анализирует в подтверждение этой мысли существующие продолжения «Повести о приключениях Артура Гордона Пима».

Задуманное соединение постструктуралистского анализа с исследованием художественной структуры текста удается в той части главы, где рассматривается финал рассказа «Лигейя». Автор книги соотносит изображение головы Лигейи с иконографией головы Медузы Горгоны, развертывая значения, связанные с образом романтической агонии. Неописуемый взгляд Лигейи выражает выходящее за пределы искусства «обнажение чувств» и «влечет за собой обрыв речи» (с. 136). Искусство выступает в качестве щита Персея, отражающего жуткий взгляд, который угрожает «шевелящимся хаосом», «бездной», если говорить языком романтической эпохи, или же, в лакановской терминологии, лобовым столкновением с «реальным». А. Уракова очень убедительна, когда описывает желание романтического художника отбросить щит.

По-настоящему захватывает мысль и воображение последняя глава — «Поэтика ощущений». Слух, касания, означающие у По «вторжение в интимное пространство тела» (с. 163), нервная энергия рассматриваются как выражающие себя в электрических метафорах, в образе «облака чувств», невыразимой «метеорологии тела». Автор не оставляет в стороне и «семиотику больного тела», столь увлекательно описанную С. Зонтаг. В финальных разделах главы анализируется свойство прозы По, смолоду испытанное каждым его читателем на себе. Непревзойденный мастер в передаче ощущений, он, как считает автор книги, намеренно «заражает» своих читателей, рассказывание становится «способом внушения психосоматического переживания» (с. 210). Метафора «заражения» со всей ее выразительной телесностью использована очень эффектно. По мысли автора, «рассказ, как и болезнь, нарушает границу приватности», «читающий — помимо своей воли — оказывается вовлеченным в круг переживаний героев» (с. 211). Но не только. «Рассказывание-инфицирование» рассматривается как способ литературной мести, оно втягивает в бесконечное эксплуатирование созданной По повествовательной схемы. В послесловии эта мысль иллюстрируется на материале полемики по поводу рассказа «Похищенное письмо». Участники все те же: Жак Лакан, Жак Деррида и современная литературная теория в лице Барбары Джонсон.

В самом начале книги автор высказывает убеждение, что новое в литературоведении «заведомо интереснее» традиционного (с. 29). Перевернув последнюю страницу, с этой мыслью соглашаешься — почти. Согласиться совсем мешает ретроградное чувство, что «транспозиция», «миметация» и проч. вызывают к жизни своего рода языковое «чаромутие» (А. Веселовский): идея становится «чаемой» (с. 238), а слово «чара» начинает означать не «то, из чего пьют вино», как думал Даль, а единственное число от слова «чары» в значении «волшебство» (с. 211).

О. ПОЛОВИНКИНА

г. Владимир