– Филфак поэту в помощь или нет?
– Мой филфак не был для меня местом для чисто филологического, академического образования, он помог мне и расширить кругозор, и найти источники вдохновения, которых мне не хватало в тот момент. Именно в универе меня многое вдохновляло, я тогда был влюблен. И эта влюбленность, этот интерес к жизни усиливались общей студенческой атмосферой, чтением, в том числе и великолепных научных работ. Иногда вспоминаю, как делал конспекты по введению в языкознание на первом курсе и как мне хотелось от этого писать стихи. Открыл, что в науке, оказывается, есть своя поэзия, своя красота. Вообще, многое на филфаке вызывало творческий отклик.
В принципе, у меня есть такая особенность: жизнь в разных ее проявлениях (наверное, не во всех, но во многих) вызывает отклик, желание за ней записать и как-то ее пропустить через словесное сито. Где-то текст остается все-таки сугубо личным и не выходит за рамки моего случая. А где-то – выходит, и тут нет рецептов, нет какой-то закономерности. Жизнь сама дарит впечатления и сюжеты, какие-то повороты. И ты подглядываешь за ней, ты в ней участвуешь, и стихи – это такое попутное явление. Да, стихи – мои попутчики, свидетели моей жизни, участники ее.
– Наверное, меньше всего подобного рода дневниковости в детской литературе?
– Мне кажется, детская литература предполагает игру с ребенком – но игру честную. А дневник предполагает откровенность, прямоту перед собой, перед прожитым днем. С малышами все-таки порой невозможно совсем прямо говорить, к общению с ними нужно подходить творчески. Мне это не сложно. Наверное, во мне достаточно много от ребенка осталось до сих пор – немного наивный взгляд, доверие, удивление.
– Есть шутливая фраза: «Знания забываются, а годы учебы – никогда». Согласен?
– У нас была очень маленькая учебная группа, меньше десяти человек – видимо, как результат демографической ямы 1990-х. Нам рассказывали о легендарных временах, когда в аудитории еле помещались 120 студентов, некоторые даже сидели на подоконниках. На филфаке традиционно учатся в основном девушки. В нашей группе было всего два парня, нас воспринимали как белых ворон…
Диплом я писал по Арсению Тарковскому. У меня отложилось в памяти, как в белые ночи в год моего выпуска из школы мы с мамой и старшей сестрой идем к даче и хором читаем «Первые свидания», «Эвридику». Я полюбил Тарковского именно через этот момент совместного чтения, это было потрясающе. Вообще, мама любила читать нам стихи вслух на улице. Дело в том, что в Великом Новгороде было много мата. И мама не хотела, чтобы мы слушали и впитывали нецензурщину и похабщину, и она перекрывала все это безобразие либо песнями, либо стихами. Помню, в моем детстве мы по очереди декламировали Пастернака, Заболоцкого, Хармса…
– Сейчас сложилось довольно представительное, интересное и разнообразное поэтическое поколение двадцати-тридцатилетних. Кого вы к нему причисляете?
– Пока вот у нас такой ближний дружеский круг: Варя Заборцева, Вася Нацентов, Паша Пономарев… Все мы разные, но при этом есть стержневое, смысловое общее. Я не знаю, за счет чего дружба рождается, как она сохраняется. Дружба – это удивительное состояние души. Мне кажется, мы с ребятами как будто родственны. У каждого из нас есть стремление к светлому, гуманистическому началу в человеке. Хотя у каждого в нашей компании своя гармония, свое представление о мире и о литературе, нам важно уберечь в стихах не только дар и мастерство, но и человечность.
– Место для чтения стихов и сочинения стихов – это одно и то же место?
– Чужие стихи никогда не читаю на ходу – из уважения к работе пишущего. А вот свои стихи поневоле приходится писать где угодно. Спускаясь в трубу метро, поднимаясь по лестнице – с риском оступиться и сломать ногу. Со своими я все-таки не церемонюсь, времени нет. Потому что стихи – такие летучие. Как музыка, да? Если не поймаешь и не запишешь музыку, жди новой, если она придет.
– Ваше отношение к поэтическим экспериментам и комбинаторной поэзии?
– Мы с друзьями много говорим о сочетании в искусстве традиции – и эксперимента, игрового, провокационного подхода. Мне самому ближе не радикальные методы в жизни и в искусстве, а скорее «серединный» путь в поисках гармонии и света, иными словами – такого ровного долгого горения вместо резких всполохов пламени…
– То есть вы не пробовали писать акростихи, анаграммы, палиндромы?
– По-моему, эти увлечения, как правило, проходят в юности довольно быстро. Эксперименты привлекают, если сама судьба не дает понимания глубинных, сущностных вещей, не пишет тебя самого. До тех пор заигрывание со словом ради заигрывания может длиться у литератора всю жизнь. Кому-то нравится исследовать потенциал языка. Для меня не в этом соль поэзии. Традицию можно изучать и обновлять изнутри и искать в ней новое. Но я не забираю игрушки у людей, пускай они играют азартно в то, что близко и интересно им. У меня, наверное, просто-напросто немножко другие игрушки.
– Афористичность стихам насколько необходима?
– Афористичность, на мой взгляд, – это сплав мысли и музыки в одном. Тот удачный случай, когда найденная емкая фраза-формула ярко, звонко звучит. Но афористичность сама по себе, как самоцель, как игровой элемент, наверное, не всегда уместна. Вообще, для меня крайне важен момент органики, естественности того или иного привлеченного способа выражения в слове. Я за соразмерность и соприродность того, о чем ты пишешь и как ты об этом пишешь. По мне, важно осознавать, насколько письмо соответствует и созвучно тебе самому, твоему сердечному и мыслительному ритму. Если вернуться к вопросу о дневниковости, для меня важно писать лирические стихи всегда с оглядкой на живое чувство, живое переживание, не выдумывать, не сочинять. Бывает, поэт фантазирует, порой изобретает очень любопытные вещи, но я в этих делах осторожен, можно либо наломать дров, либо уйти очень далеко, в темные языковые дебри.
– А что помогает домолчаться до стихов?
– Может, просто жить и оставаться чутким человеком. По возможности делать добрые дела, нужные не только тебе, но и людям. «Делай, что должно, и будь, что будет» – один из моих любимых жизненных девизов. Он меня очень поддерживает – и в трудные моменты, и в радостные, и периоды без стихов помогает принимать как благо.
– А когда приходит строчка, насколько сложно понять ее место в будущем стихотворении?
– Это чувствуется по ее интенции, по ее энергии. Обычно образ, мелодия будущего стихотворения возникают как-то сразу, а замысел раскрывается постепенно. Бывает некогда сесть и записать стихотворение целиком. Тогда набрасываю отдельные строчки, чтобы не улетучились, а потом, в свободную минуту, возвращаюсь к ним, снова загораюсь.
– То есть порой саморедактура отнимает много времени и сил?
– Да, у меня такой интересный подход, когда в работе над стихами слой за слоем снимаешь всю шелуху. Иногда в самом первом варианте бывает что-то совершенно невнятное, а потом стихотворение потихоньку проясняется, пронизывается живым смыслом и чувством, наполняется музыкой и, наконец, начинает звучать. Порой только десятый вариант стихотворения меня устроит. Но бывают и такие случаи, когда стихи пишутся набело сходу, вообще работы не требуется. Правда, это очень редко, чтобы они прямо с неба упали, как сливы сегодня сами падали в саду писателя Ильи Кочергина в открытые ладони Варе Заборцевой…
* * *
На свежевыпавшем снегу
То взрослый след, то след ребенка.
Оставленные на бегу,
Легли вразброс, легко и тонко.
Я не могу сказать по ним,
Чтó каждый знак несет и прячет,
Но памятью земли храним
И птичий след, и след кошачий.
Идущий сквозь толпу, сквозь шум
Дворами к метрополитену,
И я свой тихий след впишу,
А чей-то затопчу, задену.
Беседовал Ю. Татаренко