(С. Шаргунов. «Попович». М.: АСТ, «Редакция Елены Шубиной», 2026)
Веселись, юноша, в юности твоей Екклесиаст 11:9
«Попович» С. Шаргунова – это история взросления; но взросления покоробленного, тернистого и дисгармоничного; история кризиса смыслов, семейных конфликтов, личных невзгод, творческого становления, нащупывания своего «я». Главный герой Лука – человек-кризис в силу возраста и полученного им опыта. Главный герой – попович.
Семья отца Андрея взрастила двух сыновей: старшего – Луку и младшего – Тимофея; младший – умница, а старший из «умницы» уже вырос. «Смерть бога» обошла стороной это семейство, и до определенного момента герой рос в догматах православия. Собственно, никакие дуновения свежего воздуха сквозь крепкостенный храм не проникали до тех пор, пока Лука не захотел выйти из «теплицы» и узреть мир таким, каков он есть, – проще говоря, пойти в школу и построить внецерковные отношения, что ему и удалось.
Уже здесь понятно, что между семьей и личностью встанет преграда – это биполярность Луки. «Во многой мудрости много печали». Познание мирской жизни, ее страстей, невзыскательности, откровенности, глупой простоты и подлинности не позволило вернуться в девственные (и детские) места чистой веры. Лука побывал в двух измерениях: светском и духовном. Побывал и осознал, что везде чужд и одинок. Неверующий сын попа?! Псевдоверующий моралист-одноклассник?!
Правдоподобие и убедительность повествования позволяют понять все стороны конфликта, потому как каждая из них по-своему непритягательна: Лука, кичащийся своей инаковостью, уязвленный, жестокий с близкими; семья Луки, душная, догматическая, закоснелая, глухая. Герой, находясь между двумя полюсами (плосковатой, неформальной, грубоватой школой и формалистской, бескомпромиссной, назидательной церковью), в итоге будет изгнан отовсюду. Он рвет все доверительные связи с девушкой и другом в угоду ценностям семьи и топчет эти же ценности в угоду внутренней строптивости.
Лука во многом сам навлекает свои беды и усложняет, портит отношения с людьми. Если бы он подлинно верил в то, что говорил одноклассникам, то легко бы снискал сочувствие читателя: а-ля «что ж бы я без бога-то была?». Но это поза. Лука отчетливо знает, чтó должен чувствовать, говорить, как должен верить человек, которым он был и которым уже никогда не будет.
Необратимый механизм сомнений, что вымывает почву из-под ног и поначалу поражает своим абсурдом и безумием, Шаргунов опустил, работая с уже свершившимся фактом усомнения в божественном. Герой понятен. Он в поиске и страхе самообмана, вызванном несоответствием внутреннего мира и внешнего, изоляцией от близких людей. Он растерян и не ощущает вселенской устойчивости, ведь незыблемые правила семьи обесценились потоком юношеских влечений и открытий.
Отправная точка романа – тошнота; причем и в экзистенциальном смысле, и в контексте романа Сартра, и в буквальном проявлении похмельного синдрома после алкогольной вечеринки. Давление, безальтернативность, загнанность привели героя к саморазрушительному бунту и побегу. «Никогда не следует доводить врага до крайности: если он удручен и изнеможен, то отчаяние придает ему сил и вселяет в него бодрость…» (Рабле). Речь идет о непоступлении на филфак МГУ, в котором, безусловно, повинно семейство Луки. Они лишили его выбора – и вызвали ярость. Побег Луки сперва на юг, а потом на восток – это побег Мцыри, выросшего «в сумрачных стенах», готового «свою пылающую грудь прижать на миг к груди другой», гонимого мечтой «от келий душных и молитв в тот чудный мир тревог и битв».
Автор играет с читателем на болевых точках свободолюбия и раскрывает подростковые травмы и комплексы. И если бабушка по отношению к внуку выражает собой «заботливый маразм», как выразился сам герой, то его родители, наоборот, – излучают маразм незаботливый. Однако кто же может обвинить их в том, что они не любили своих чад? Никто. Их действия продиктованы любовью – душащей, тогда как ее здоровая версия идет об руку со свободой, которая выше даже самой жизни (говорит Чернышевский); но вариаций нездоровой (читай – токсичной) любви такое великое множество, что идеалы придется забыть и отбросить – если не навсегда, то хотя бы на время прочтения шаргуновского романа.
Лука, вытесненный из всех миров, бежит на их приграничье (географически – в Ростов-на-Дону) навстречу иллюзии и «истине», которая якобы выявит тайные скелеты его отца, научит просто, мудро жить, – он бежит к отцу Авелю.
В жизни Луки есть три проводника на пути религиозного кризиса: это его отец, отец Авель и отец Демьян. Авель дарил самые большие, желанные надежды, буквально зазывал на край света. Но поп-то оказался «ряженым»! Бывший зэк-алкоголик был намерен отомстить отцу Андрею, замешанному в самоубийстве его сестры. Этот загадочный образ напоминает Емельяна Пугачева: острый, озорной взгляд, черная борода, степная казачья удаль, жестокость, ломаная судьба самозванца. «Бич божий», но жалкий и пьяный, вовсе не «орел», а самый настоящий «ворон».
Ростов-на-Дону, обстреливаемый, неприютный, подарил Луке свободу и поставил на грань жизни и смерти; да и сам город балансирует меж этих понятий, страдая от обстрелов и войны. Обязательное составляющее, ядро экзистенциальной философии – взгляд в лицо смерти.
Авантюризм Луки, заведя его в глушь Забайкалья, дал возможность по-новому познать любовь: «И я познаю мудрость и печаль, свой тайный смысл доверят мне предметы». Любовь герой узнал от трех женщин: Леся, Галя и Христина, – каждая со своим оттенком, естественно. Леся – это наивное детское ухаживание; она относилась к Луке, как к экзотическому фрукту, а тот оказался ревнивцем. Галя – это Галя: ночь, бандиты, самогон, грехопадение. А отношения с Христиной еще запутаннее и касаются также духовного мира отца Демьяна.
Христианское мировоззрение, конечно, очень неоднозначно в романе. И это открытие уже ни для кого и не ново, что священнослужители – о ужас! – в греховности могут превзойти людей мирских (что уж говорить, если в дантовских кругах ада заседают Папы Римские!), но как это оправдывается – вопрос интересный. В блестящем фильме Э. Ромера «Ночь у Мод» (1969) ревностный католик, вооружившись демагогией, буквально остался ночевать с любовницей друга, ветреной Мод, у нее дома. Отец Демьян схожими сентенциями, вероятно, объяснит себе свою связь с Христиной, ничуть не раскаиваясь. Христианский мир утопичен: он призван направлять к совершенству, но на деле же у нас – отец Демьян-ханжа и отец Андрей-сектант. Главное – это удержать фасад «нормальности», и тогда можно чинить любое фарисейство от взятки архиепископу до соблазнения послушницы-ученицы (нужно только снять крестик!). Так великие идеи истончаются и извращаются.
И самое жуткое, что на протяжении всего романа мы не видим ни любви, ни теплых чувств. Только языческое исполнение обрядов по инерции веры, невнимание, граничащее с равнодушием, и ложь. Герои «Поповича» не способны на чувства космического единения и духовного прозрения, которые накрывают героев Толстого и Достоевского. Познав эту кухню изнутри, Лука выбирает путь агностика либо же нерешительного атеиста. Как сын актеров Роджер из романа С. Моэма «Театр» не верит в искренность актерской игры и магию театра, так и Лука – сын священника – не верит в бога и церковь.
И герои романа – не редкостные негодяи, тираны, греховодники, а сложные, противоречивые, не слышащие друг друга люди, неплохие по своей сути: они подают милостыню, занимаются миссионерством, рады гостям. «Живя согласно с строгою моралью, я никому не сделал в жизни зла»! Оно – зло – не абсолютно в своем проявлении, но рассеяно во всем их отношении к миру. Они – безжизненные, закостеневшие в своих правилах, а Лука, «грозой оторванный листок» без каких-либо ориентиров, бессильный, компенсирует дефицит внутренней свободы внешним безрассудством. В условиях неслышимости герои могут понять только язык взаимных оскорблений и боли: так Лука глумится над семейными святынями, а отец срывает экзамен сына; Лука напивается в стельку, а отец выбрасывает его книги…
По сути, весь роман – это холодное противостояние скептиков и догматиков, извечный конфликт людей поиска и людей веры, соединившихся в одном лице; примирение этих начал в финале произведения знаменует взросление героя, выражает компромисс между полярными мировоззрениями и служит, считай, единственным примером прощения – на фоне смерти бабушки, а значит, единственным примером любви, которая рождает (в Рождество!) новую личность и меняет окружающих. Вместе с героем растет и его творческий дар. От подбора клише для сочинений и коллекционирования красот русского языка, которые взбредут ему в голову, Лука приходит к другим категориям: от «что бы написать?» до «не могу молчать!»
А уж смолчать он не может о многом.