Не пропустите новый номер Подписаться
Легкая кавалерия/Выпуск №2, 2020

Роман Сенчин

О тяжелой кавалерии

Первый выпуск «Легкой кавалерии» — соглашусь с редакционным предисловием — получился скорее «тяжелой артиллерией». Или парадом кирасир. Практически все тексты поднимают очень важные и, наверное, корневые проблемы сегодняшней литературы, восприятия ее обществом.

Важно, что выступили несколько литераторов, чей голос мы слышим или довольно редко, или не слышали очень давно, или услышали, кажется, впервые; в последние годы многие прозаики и поэты избегают интервью, публицистики в любых ее проявлениях. Здесь некоторые вышли из этого затворничества…

Хочу не то чтобы поспорить, а откликнуться на две заметки (или записки, а может, на два коротких эссе) — Андрея Волоса и Владимира Новикова.

Андрей Германович под впечатлением от прочитанного им романа Гузели Яхиной «Дети мои» размышляет о форме и содержании в художественном произведении. Что важнее, что главнее… Сам он выбирает и отстаивает форму. «В постоянном споре между формой и содержанием литературного произведения, в бесконечной тяжбе, где каждая сторона преувеличивает свое значение, в конце концов побеждает форма… Кладовые русской словесности битком набиты червонным золотом необязательных безделиц».

Тут можно надуть щеки и возразить: в хорошем произведении должны быть равно хороши и форма, и содержание — безделицам не место в кладовых. Но так должно быть в идеале, а идеала, как известно, редко кому удается достичь.

История показывает, что долго живут произведения, интересные читателю именно по форме. Этот интерес передается из поколения в поколение, для каждого становясь открытием, у каждого вызывая волнение.

Позволю себе еще процитировать Андрея Волоса: «Именно она (форма — Р. С.) отвечает за то, что некоторым темным, ничтожным по содержанию речам невозможно внимать без волнения. Кстати говоря, это волнение, а вовсе не объем передаваемой информации, и есть цель литературы. Равно как и цель всего искусства вообще. И главный критерий оценки явлений культуры. Есть волнение — ага! это уже вовсе не культуры явление, а самого Искусства. Нет волнения — извините, явление культуры наличествует, конечно… но об Искусстве и речи быть не может«.

Спорить здесь не с чем. Нужно согласиться. Хотя согласиться абсолютно что-то мешает. Что?

Да, форма необходима. Желательно такая, чтобы вызывать в читателе волнение. Но часто поиск, попытки изобретения такой формы делают произведения «темными», а то и «ничтожными по содержанию». Форма начинает управлять автором, диктовать ему содержание. Такое очень часто случается и случалось даже с теми, кого мы считаем гениальными или великими.

Не побоюсь навлечь на себя гнев почитателей Андрея Платонова, предположив, что он был одним из таких писателей. Не считая последних лет жизни настоящий советский человек, он, кажется, искренне недоумевал и переживал, что почти каждое опубликованное его произведение подвергается жесткой, а иногда просто испепеляющей критике. Перечитывал и видел, что написал-то он не то и не так, как хотел. Увлекла форма…

Не мог совладать с формой и Михаил Зощенко. И страдал от этого. Не от критики и оплеух руководства страны, а от невозможности изменить ту форму, к какой привык.

Редакторов журналов, издателей завораживала форма и Платонова, и Зощенко, и они потом страдали вместе с писателями (а некоторые и жизнью поплатились, впрочем, как и некоторые критиковавшие).

Форма сколь притягательна для художника слова, столь и опасна. Теперь уже не в плане критики и последующих кар. Теперь мы все, пытающиеся писать прозу ли, стихи, пьесы, саму критику, с нетерпением ждем хоть какого-то отклика. Бранные нынче ценятся больше — читатель заинтересовывается: за что это такого-то автора так распекают, и начинает искать книжку. Чаще на пиратских сайтах, а некоторые идут в магазины и покупают. За свои деньги.

И «червонного золота необязательных безделиц», и книг по форме, может не столь драгоценных, но (потенциально) полезных и интересных обществу, в наше время создается немало. Только вот общество про них почти ничего не знает.

Кажется, этому посвящен текст Владимира Ивановича Новикова.

В российской литературной истории первое двадцатилетие ХХI века останется повестью о том, как наша словесность стремительно теряла остатки былого общественного значения, читательской популярности и внутренней творческой солидарности. Пообщаешься с народом, поинтересуешься его кругом чтения — и хочется честно сказать литературному сообществу финальной строкой из пародии Леонида Филатова на Евгения Евтушенко: «Все в порядке. Они про вас не знают НИ-ЧЕ-ГО!

И, по-моему, прав автор этих горьких строк: если писатели не интересны друг другу, то почему они должны быть интересны «народу»? А впечатление, что неинтересны, стойкое: мы почти не отзываемся на книги друг друга, по крайней мере публично, а это молчание у «народа» означает то, что мы попросту друг друга не читаем. Зачем же читать ему, «народу»?

Начиная с Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова в писательском мире шла война. Эстетическая, идеологическая, а то одновременно и та и другая. Представители одного лагеря ругали представителей другого — и наоборот. Часто ругань была несправедлива, убийственна, втаптывались в грязь настоящие большие таланты за «мракобесные» или «нигилистические», или «безыдейные» произведения. «Народ» (или немалая его часть) за этим следил посредством чтения журналов, книг.

Сейчас, последние лет пятнадцать, в этом мире царит пусть некрепкий, но мир. И — тишина. Благопристойная, вежливая тишина. Ни сердитых тебе статей, ни тенденциозных романов. Ни полемик, ни эпиграмм.

Народ наш со времен протопопа Аввакума, а может, и раньше, искал в книгах не столько повод развлечься, сколько источники смыслов и идей. Теперь он этого не находит. Передачи вроде «Однажды в России» или «Камеди клаб» стали таким источником. Вернее, гибридом того и другого.

Война — в том числе и литературная — жестокая вещь. Но без нее нет движения. Тишина и дрема. И медленное сползание в могильную яму.

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке