— Какие тенденции вы видите в современной русскоязычной литературе?
— Чувствуется возрастающий запрос на уход от прямого посыла — в притчеобразность, в жанровое обрамление, позволяющее говорить о внежанровом. В этом ключе вспоминаются и Шамиль Идиатуллин, и, например, книжный хит от Марии Закрученко «Bookship. Последний книжный магазин во Вселенной», где космоопера освещает узнаваемые современные реалии.
По ощущениям, теряет позиции автофикшн, но значимее становится документальная проза. Возможно, «маленький человек» уходит в тень. Как пример документальной прозы, которая в чем-то соперничает и даже спорит с автофициональной, — «Люди, которых нет на карте» Ефросинии Капустиной. Это дневник волонтерки, где описаны будни Гватемалы и Никарагуа. Здесь фотографический инструментарий работает на отстранение: нам важна не столько героиня, сколько мир вокруг нее. Ее взгляд и воспоминания присутствуют, но не они важны, не о ней эта история. А вот «Улица Холодова» Евгении Некрасовой проходит на грани автофикшна и документальной прозы.
— Есть ли что-то, чего современной литературе недостает?
— Сейчас в литературной практике практически нет интермедиальности, какой-то подключенности к другим форматам. Причем, кажется, это проблема не только наша, но и зарубежной сферы. Пока не очень понимаю, с чем это связано, хотя очевидно: литературе уже тесно в рамках текста, необходим выход и на другие форматы.
Кажется, что-то подобное делалось в сервисе «Строки» в рамках электронного чтения детской литературы: можно было переходить по QR‑кодам, проходить дополнительные квесты, разглядывать картинки на сторонних сайтах. Ясно, что текст — не единственный способ повествования, и другие форматы заслуживают внимания. Существующие решения — например, аудиосериалы — заигрывают с этой темой, но, кажется, очень поверхностно, ведь написать текст с клиффхэнгерами и выпускать его сериями — это ещё не равно включить в литературу киноязык, скажем так.
Не хватает в принципе диалога между разными сферами: музыкой, театром, танцем. Было бы интересно воспринимать тексты как, например, более или менее «театральные» — и соответственно адаптировать их подачу; если есть опция записать аудиоспектакль — сделать именно спектакль. Тексты кинематографичные, например, заслуживают качественных трейлеров, а не просто бегущей строки на фоне черного листа с тревожной музыкой.
Это то, над чем стоит работать, потому что литература сегодня существенно проигрывает другим форматам по охвату аудитории. Тексты могут становиться более театральными, включать музыкальные элементы, каким-то образом взаимодействовать с соседними сферами.
Возможно, дело еще и в том, как проходят презентации в книжном мире. Они мне кажется очень-очень устаревшими — в том числе сам формат разговора с писателем о его тексте.
— Что может созреть в литературе через пару лет такого, чего нет сейчас?
— По ощущениям, мы стремимся к большей лаконичности. Это связано, вероятно, и с рассеянностью внимания современного поколения, и с тем, что мир стал намного быстрее: времени на медленное чтение остается все меньше, а у автора — меньше права на многословность, если она не оправдана. Когда я вижу объемный современный роман, мне как будто сразу нужно понять: точно ли народился новый Бальзак? оправдан ли такой размер сюжетом и типом повествования? соразмерно ли количество страниц количеству смыслов?
Безусловно, есть жанры, где многословность уместна. Например, роман‑сагу Натальи Илишкиной «Улан‑Далай» вряд ли можно уместить в 300 страниц — потери будут очевидны. А вот история отдельного героя, кажется, все больше тяготеет к лаконичности и сдержанности, к тому, чтобы оставлять больше пространства для читателя.
Граница между современным романом и повестью размывается. Если мы посмотрим на сериальную индустрию, то увидим, что и там уже не найти историй на 20 с лишним серий в сезоне — время ужимается для всех.
— Что значит быть писателем сегодня?
Быть писателем в современных условиях значит прежде всего жить в условиях ограничений, причем вызванных сразу несколькими факторами.
Во-первых, быть писателем — по крайней мере, в России — автоматически значит быть им «по совместительству». По умолчанию предполагается, что у автора есть еще какая-то работа, «настоящая», а письму отводится роль необязательного занятия, почти хобби. А хобби может предполагать отсутствие дисциплины, четкого графика, дедлайнов, потому что основное внимание, скорее всего, уже сосредоточено на той самой «настоящей» работе, которая обеспечивает автору жизнь.
Во‑вторых, внешние ограничения в виде усиливающегося давления: все меньше серых зон, все больше запретов, все больше неопределенности у издательств и самих авторов — о чем еще можно говорить, а о чем уже нельзя?
Это особенно сложно именно для литературы, которая пишется долго. За время, пока ты пишешь, основную линию текста могут признать недопустимой — и, главное, невозможно предсказать, что разрешено, а что нет. Например, то же упоминание наркотиков, которое еще недавно встречалось в сериалах и песнях, сейчас попадает под запрет. А кто‑то, возможно, писал роман о борьбе с наркозависимостью…
Это накладывает дополнительные ограничения на человека, который и без того пытается выкроить время для творчества. В процессе работы он может узнать, что его текст уже не возьмут в печать — или опубликуют, но с рисками и возможными последствиями.
— Расскажите о трех текстах, вышедших в этом году, которые вам особенно запомнились.
Прежде всего — сборник пьес Мартина Макдонаха «Очень-Очень-Очень Темная Материя», вышедший в этом году в издательстве «Гонзо». Это блестящие тексты. Макдонах известен как сценарист и режиссер — «Залечь на дно в Брюгге», «Три билборда на границе Эббинга, Миссури» и так далее, — но и его пьесы замечательны, причем прекрасно читаются. То есть пьесы часто ругают как текст, не предназначенный для чтения, но это не случай Макдонаха. Считаю, что «Человек-подушка» должен быть в списках литературы: это прекрасная пьеса о творчестве, его жестокой природе, о художнике и о том, чем, в общем-то, приходится платить за выбор творческого пути.
Второй текст, — кстати, на мой взгляд, очень театральный, он хорошо бы лег на сцену как спор-диалог — это роман Игоря Белодеда «Не, ни». Это такое столкновение двух течений – мужского и женского – в единый поток сознания. Пара тридцатилетних переживает не лучшие времена, и текст это иллюстрирует. Роман захватывает не сюжетом, а конфликтом, вечным спором противоположностей: мужское и женское, пассивное и преобразующее, устойчивое и требующее перемен, мертвое и живое. Хотя текст переполнен детальками жизни именно этой пары, он как-то удивительно открыт для других текстов, других голосов, других пар. И то, как это написано: в пределах одного абзаца нет разделения на мужской и женский голос, то, как они сталкиваются, заставляет вчитываться и очень внимательно следить, кто и о чем говорит, и как потом другой участник пересказывает ту же историю. Яркий, запоминающийся текст.
И третий текст — пусть это будет внезапно «Личные мотивы» Софьи Ремез. Почему внезапно? Роман довольно легкий, «на вечер»: детектив в духе Агаты Кристи. В писательской резиденции происходит убийство, и ряд авторов оказывается в роли подозреваемых. У каждого свой стиль, манера, образ и даже прототипы. При этом расследования как такового нет: есть лишь разговоры с этими странными писателями (писатели, естественно, все странные). Чем примечателен роман, помимо игры с герметичным детективом? Во‑первых, честно и откровенно показаны проблемы современного писательского сообщества. Во‑вторых, отличный прием с текстами самих писателей: роман по‑своему постмодернистский, каждый текст написан в своей манере. Здесь есть и писатель‑почвенник, и писательница, пишущая о тяжелой женской доле, и поэтесса с прозой в стихах, и супершустрый автор, который строгает много знаков в день. Роман Ремез можно читать как срез современной литературы — кто в ней есть. Для начинающих знакомиться с русскоязычной литературой это хороший способ захода. Текст ироничный, остроумный, легкий, но при этом наблюдательный. И, конечно, он тоже театральный и отлично смотрелся бы на сцене. Я питаю слабость к театральным текстам.
— Возможен ли сегодня «большой русский роман», роман-эпопея?
— Мне кажется, русский роман‑эпопея возможен. Другое дело — что мы под этим подразумеваем? Великий текст, который выстрелит, захватит всех — и читателей, и критиков? Но ведь все равно «большое видится на расстоянии»: мы не понимаем, какие романы останутся в истории, а какие уйдут. Сейчас есть жалобы на то, что литература мельчает. Но, может быть, она не мельчает, а просто дробится и обращается к разным категориям.
Может ли появиться что-то такое, что объединит всех? Как будто бы у нас до сих пор нет полноценного осмысления 1990‑х и нулевых — не по отдельности, а как единого процесса, где одно вытекает из другого. Такой роман был бы нужен. Но возможно ли написать его сейчас, в моменте? Не уверена. Нужен ли еще один роман про Советский Союз? Не уверена, если честно. А вот большой опыт-осмысление, как одно к другому приводит — да, нужен. Справится ли с этой задачей лучше другой формат — например, кино или сериал? Не знаю. Сейчас много ограничений, и литература, благодаря иносказательности, может найти больше способов эти ограничения обходить. У меня нет однозначного ответа. Скажу вот как: хотелось бы, чтобы такой роман появился, но не факт, что это возможно сегодня.
— Читатель современной литературы — он какой?
— По ощущениям, это человек, приближенный к писательским кругам — например, книжный блогер. Может, его блог совсем небольшой, на 100 человек, но это 100 человек, которые читают его и прислушиваются к мнению.
Зачастую это участники книжных клубов. Книжные клубы — большое подспорье для современной литературы. Некоторые из них особенно ценят современную русскоязычную литературу. Им интересно взаимодействовать с автором, напрямую спросить: «Что вы хотели этим сказать?» — пусть даже ответ им не понравится.
Книжные клубы — отдельное явление, как мне кажется, родившееся скорее после ковида, на волне желания живых активностей. Люди стали тянуться друг к другу, а пространство для обсуждения текстов стало порождать влюбленных в книги. Когда есть ответственность, сообщество и возможность обсудить прочитанное, это способствует количеству, и, надеюсь, качеству чтения.
За пределами таких сообществ читателей современной литературы довольно мало. Литература проигрывает другим форматам. Раньше, например, в метро особо не было вариантов досуга: интернет не ловил, и можно было либо слушать скачанную музыку, либо читать, либо скучать. Сейчас вариантов много. Книга соперничает с условным TikTok — и мы можем лишь пытаться отвлекать людей от него тем сложным долгоиграющим дофамином, который предлагает чтение.
Беседу вела В. Васюхина