Психотерапевт меньше похож на врача или художника, он скорее критик, работающий над тем, чтобы человек слышал профессиональное мнение о своих произведениях и получал пространство для самостоятельной игры образов.
Laura Perls, «The Psychoanalyst and the Critic»
Предлагаю посмотреть на такое явление, как литература травмы, моими глазами – психолога и гештальт-терапевта.
Мне представляется, что рассказ, повесть или роман возникают на границе контакта писателя и современного ему окружающего мира как симптом, как творческое приспособление автора к среде обитания. Гештальт-терапевт подходит к симптому с уважением и вниманием, рассматривая его как «страстную попытку жить». Он не пытается бороться с ним, а стремится понять, какая неудовлетворенная потребность скрывается за этим явлением.
О чем нам говорит такой симптом общества, как литература травмы?
Читаю: Вера Богданова – «Павел Чжан и прочие речные твари» (2021), Оксана Васякина – «Степь» (2022), Екатерина Манойло – «Отец смотрит на запад» (2022), Светлана Павлова – «Голод» (2024), Евгения Некрасова – «Калечина-Малечина» (2018), «Домовая любовь» (2020). Присматриваюсь.
Во-первых, я отмечаю подробное, скрупулезное описание самого симптома, его болезненных проявлений – так преодолевается отрицание. Авторы выводят из тени то, что общество не хочет видеть. Жертвы перестали молчать.
Во-вторых, обращаю внимание на подробное описание того, как именно и насколько травма развития героя влияет на его жизнь – на ее качество и интерес к ней (психологический аспект).
Наконец, вижу определенную связь между неврозом героя и его стилем жизни – несвободой, конформизмом, отношением к окружающим и особенно к себе как к заменяемым объектам, к людям как функциям (социальный аспект). Неслучайно, мне кажется, именно представители «текучего» поколения эпохи «Тиндера» и «Хэдхантера» начали говорить об этом.
Трудоголизм, «достигаторство», бесчувственность богдановского Павла Чжана, булимия, страхи, конформизм героини павловского «Голода», панические состояния и синдром «отложенной жизни» героев некрасовских рассказов…
Какая же потребность не реализована в том обществе, которое описывают эти «новые тридцатилетние»?
Предполагаю, что это потребность рядовых представителей поколения быть увиденными, узнанными. Причем узнанными в самом широком спектре способов психической адаптации к сложностям этого мира. И мы их действительно узнаем, если выдерживаем и дочитываем до конца.
Вторая потребность – это желание справиться с бессилием «жертвы» и перейти к осознанному выбору своего будущего. Лена из «Голода» в финале осознанно выходит из созависимой системы (увольняется с работы), отстаивает свои права, борется за любовь, находит себя в творчестве.
Ну и, наконец, третья потребность – почувствовать себя в отношениях не объектом, а субъектом. Героиня Васякиной из романа «Степь» начинает постепенно узнавать и целостно воспринимать отца. Для нее и для нас он превращается из объекта в субъект – из насильника в сложную противоречивую фигуру, которую можно любить и ненавидеть одновременно (в скобках заметим, что сходный процесс описан и во втором романе Манойло «Ветер уносит мертвые листья», 2023).
А теперь размышляю, что происходило на границе контакта между мной и прочитанными книгами. Как воздействовали на меня тексты?
Манойло и Некрасова вводят в повествование элементы мистики. Сразу становится легче. Волшебство утешает и дает надежду. Мы словно договариваемся с автором о том, что эти тяжелые истории – ненастоящие, и воспринимать каждую из них становится легче. Мне приятно по-детски верить, что существуют Кикимора или дух Маратика, которые помогут и спасут. А потом книга заканчивается – и кажется, что и травма тоже была выдумкой.
Не хочется приводить примеры, но в некоторых произведениях я чувствую привкус манипуляции. Как будто жертва травмы приглашает меня в созависимые отношения. Во время чтения мне хочется занять одну из позиций треугольника зависимостей Карпмана – стать «палачом» или «спасателем» автора-жертвы. В этом случае у меня появляется отторжение от книги и пропадает желание читать.
А иногда мне кажется, будто мы с рассказчиком – участники одной терапевтической группы, и я вижу его отважную саморефлексию и осознавание болезненных вещей. После искренности героев Васякиной, Павловой и др. я начинаю верить, что тоже смогу проделать глубокую внутреннюю работу со своим травматическим опытом.
…Говорят, что эпоха литературы травмы уходит. Напишу, о чем мне бы хотелось прочитать в тех текстах, которые придут на смену.
Сказка об удачной психотерапии закончилась. И если сказки часто завершаются свадьбой, то терапия – выздоровлением. Но самое интересное – как распорядятся своей жизнью те, кто смог избавиться от последствий травмы?
Эффекты гештальт-терапии, которые я иногда наблюдаю в своей практике, – рост желания выйти из больших созависимых систем, стать осознанным и свободным. Но подчас психотерапия служит лишь средством достижения очередного уровня комфорта.
Свобода фрустрирует. Свобода налагает ответственность. Приходится учиться быть свободным.
Долго ли сможет вязать варежки героиня Павловой? Возможно, этот маленький уютный бизнес вырастет, и ее маркетолог будет убеждать нас купить десятую пару варежек подряд? Насколько богдановскую Соню будет радовать материнство, – сын, выросший без отца, не получит ли новых травм развития, а его мама – травмы родительства?
Если героям будущих книг повезет вырваться из замкнутого круга травмирующих отношений, то было бы интересно прочитать о том, как они смогут оглянуться вокруг и увидеть большой увлекательный мир, в котором есть любимая работа, искусство и природа.
Мир, с которым можно строить новые исцеляющие отношения.