№2, 1998/Зарубежная литература и искусство

Вспоминая Лукача. Публикация М. Ландора

В течение всей своей жизни Дьердь Лукач был под перекрестным огнем самой разнообразной критики. Любая его книга, как и многие аспекты его общественной деятельности, вызывали разноречия и споры. Эти споры не прекратились (в международном масштабе) и по сей день. Вероятно, личные свидетельства тех, кто знал Лукача, встречался, беседовал с ним, сегодня небесполезны, – они могут включиться в контекст споров, помочь прояснить в глазах потомков облик человека и ученого, о котором в разное время было высказано столько разных суждений, нередко и предвзятых, и неверных.

Мне посчастливилось много раз видеться с Лукачем и его женой Гертруд в годы их пребывания в СССР, начиная с 1935-го и кончая весной 1945 года. Я была принята в их доме как «свой» человек, вначале не в силу каких-либо личных качеств, а просто как жена венгерского коммуниста, одного из давних друзей семьи. На первых порах я страшно стеснялась в присутствии прославленного философа, не могла ни слова вымолвить, сидела и молча прислушивалась к разговорам, которые из внимания ко мне велись не по-венгерски, а по-немецки. Постепенно я поборола свою робость – и вошла для Лукачей в круг «своих» не только как жена своего мужа, но и сама по себе. Осенью 1941 года Институт мировой литературы им. Горького, где я тогда работала, был эвакуирован в Ташкент; в течение полугода, с декабря 1941 года, там жили и Лукачи. И я почти каждое воскресенье приходила в маленький глинобитный узбекский домик, находившийся в стороне от центра города на одной из тихих боковых улиц, – Лукач вместе с Гертруд продолжал там вести ту напряженную трудовую жизнь, какую вел в Москве. Там была написана его небольшая публицистическая книжка «Борьба гуманизма и варварства», по желанию автора я сверила перевод с немецким оригиналом и провела некоторую литературную правку – эта работа доставила мне большое удовольствие. Книжка эта, вышедшая в 1943 году в издательстве Узгиз, до сих пор пользуется читательским спросом в Библиотеке им. Ленина в Москве, и я не без гордости вспоминаю, что там стоит мое имя как редактора.

Сегодняшние читатели научных трудов Лукача подчас представляют его себе своего рода аристократом духа, далеким от будничной жизни, витающим в высоких сферах теорий. Такое представление по меньшей мере односторонне. Живя в Москве, занимаясь капитальными трудами о Гегеле и Гете, он в то же время отнюдь не чурался текущей литературной работы, писал небольшие статьи возможно общедоступно, стараясь обращаться к широкому кругу читателей. Связь с современностью, с политической борьбой дня живо ощущается и в его книге «К истории реализма», изданной в Москве в 1939 году. Перелистывая теперь эту книгу, не раз читаную- перечитаную, я нахожу в ней острые полемические пассажи, направленные против реакционного литературоведения и, более непосредственно, – против фашистских разрушителей культуры. Эта полемика присутствует даже и в кратком авторском введении: Лукач хотел, чтобы его историко-литературные труды участвовали в борьбе против фашизма.

Венгерским читателям все это, конечно, известно. Но я упоминаю об этом потому, что это немаловажно для характеристики Лукача как личности. Он, конечно же, был чужд мелкой суете, но по натуре вовсе не был кабинетным ученым, замкнутым в мире книг. Он не был им и в чисто человеческом плане. Общение с людьми, более или менее близкими по духу, было для него потребностью. Он был мастером не только монолога, но и диалога – умел заставить себя слушать, но охотно выслушивал других, не считаясь ни с какой возрастной или научной иерархией. Его интересовало, что делает, что думает советская научная и литературная молодежь. Спорить с ним было трудно (мне, например, никак не удавалось побороть его неприязнь к высоко ценимому мною Золя). Но Лукач был терпелив и корректен и тогда, когда с ним не во всем соглашались. Природное доброжелательство к людям сказывалось и в том, как он умел сдержанно, но откровенно поделиться собственными заботами и понять чужое горе и в меру возможности помочь тому, кто нуждался в помощи.

В беседах с Лукачем общественная жизнь разных народов раскрывалась как сложное единство, как непрерывно продолжающийся процесс. Для начинающего литературоведа, каким я была тогда, это была неоценимая школа мышления.

Интеллектуальный кругозор Лукача был необъятно широк – он легко мог войти и охотно входил в круг умственных интересов собеседника. На исходе 30-х годов я работала над кандидатской диссертацией об основных проблемах творчества Ромена Роллана. Казалось бы, этот писатель по своей манере письма вовсе не отвечал литературным вкусам Лукача. Но, заговорив со мной как-то о Ромене Роллане, он дал мне ряд полезных советов, в частности рекомендовал прочитать «Размышления о насилии» Ж. Сореля и задуматься над тем, какие точки соприкосновения были у автора «Жан- Кристофа» с французским анархо-синдикализмом. Этот совет оказался для меня очень полезным, помог уяснить сложную диалектику отношений Ромена Роллана с рабочим движением начала века, а также и с его другом Шарлем Пеги, издателем «Двухнедельных тетрадей». Защитив диссертаций в мае 1939 года, я тут же зашла к Лукачу, чтобы поблагодарить его за содействие. Он улыбнулся и ответил: «Вот так же я когда-то в Гейдельберге благодарил Макса Вебера, а он мне сказал: «А для чего же я существую?» («Wozu bin ich denn sonst da?»).

Для молодого исследователя очень важно вовремя найти точку приложения сил на многие годы, такой круг проблем, который бы его по-настоящему захватил. Для меня такой точкой приложения сил стала (можно сказать, и остается по сей день) тема мирового значения русской литературы. Прочитав в книге Лукача «К истории реализма» большой этюд о Толстом, я впервые всерьез задумалась над тем, как интересно – и как нужно – вплотную заняться вопросом, тогда почти еще не изученным: влиянием Толстого на его западных младших современников. Лукач укрепил меня в этом направлении; позже, в 1944 году, он дал мне прочитать в рукописи свою статью «Толстой и западная литература». Из этих моих занятий выросла впоследствии и докторская диссертация, и в конечном счете книга «О мировом значении Л. Н. Толстого» (1957) – там я цитирую Лукача и ссылаюсь на него. (Вероятно, он и не видел эту книгу, встретиться с ним в последующие годы мне не удалось.)

<…> Мировое значение русской литературы – это была тема, которая представляла для Лукача далеко не только исследовательский, академический интерес. В одной из его известных статей эта тема затрагивается по острополитическому поводу. Статья называется «Об ответственности интеллигенции», она датирована 1948 годом и направлена против послевоенной идеологической реакции. <…> Он (Лукач. – М. Л.) обличает антисоветизм подновленного образца, выражающийся, например, в попытках установить идеологический «санитарный кордон» вокруг СССР, начисто отмежевать русскую культуру от западноевропейской. «То, что подобные теории объективно несостоятельны и что современная западная культура, особенно в ее высших проявлениях, глубоко проникнута русскими идеологическими влияниями, подтверждается даже при самом поверхностном взгляде на культуру нашего времени. Как можно – даже если назвать лишь немногие имена – представить себе литературу, от Шоу до Роже Мартен дю Гара, от Ромена Роллана до Томаса Манна, без Толстого?» 1 И далее ученый говорит о том, что в путях развития русской культуры и в вершинных достижениях культуры советской воплощается будущее человечества. Я упоминаю здесь эту работу Лукача отчасти и потому, что с ней у меня связано личное воспоминание. Эта статья, собственно, представляет собой речь, которую Лукач произнес на французском языке (кажется, в сокращенной форме) на конгрессе интеллигенции в защиту мира во Вроцлаве (Польша) в августе 1948 года. Я была на этом конгрессе и переводила эту речь для нашей советской делегации на русский язык. Представительная, многочисленная международная аудитория, собравшаяся в большом зале Вроцлавского политехнического института, выслушала эту речь с напряженным вниманием.

1985

ИЗ СТАТЬИ «ЛУКАЧ В ТАШКЕНТЕ»

<…> В дни войны Ташкент был, как и теперь, городом, раскинувшимся на большом пространстве, очень озелененным. Немалую часть его занимали узкие улочки с низкими домиками. В облике города отчасти сохранялись приметы старины – даже на центральных улицах можно было увидеть и женщин в паранджах (покрывалах из конского волоса, закрывавших лицо), и арбы (повозки), запряженные верблюдами или ишаками. Площадь перед вокзалом была в любое время суток полна народу – приехавшие сидели на чемоданах, на узлах с вещами, а иной раз прибывали без самых необходимых вещей.

<…> Работники культуры включались в общее дело, каждый согласно своим силам и возможностям. Артисты, музыканты, ученые выступали перед рабочими аудиториями, перед военнослужащими в госпиталях. Большим событием в культурной жизни города стало первое исполнение Седьмой симфонии Шостаковича под открытым небом, в одном из больших парков, силами музыкантов из Ленинградской консерватории (которые послали своего представителя в Куйбышев к композитору и добыли таким образом один из первых экземпляров партитуры). Этот концерт состоялся, насколько мне помнится, уже после отъезда Лукача из Ташкента. Зато весной 1942 года мне раза два удалось уговорить Лукача и Гертруд пойти со мной на «музыкальные понедельники» Ленинградской консерватории – открытые камерные концерты, куда вход был свободный и где исполнялись произведения классической музыки разных стран, в том числе, конечно, и немецкой.

Дьердь и Гертруд Лукач жили в Ташкенте, вообще говоря, очень уединенно. Их ближайшие друзья – Иоганнес Р. Бехер, Андор Габор – уже в начале 1942 года были отозваны в Москву и уехали вместе с женами. Русские литературные соратники Лукача находились на большом расстоянии от Ташкента: Михаил Лифшиц и Игорь Сац были на фронте, Елена Усиевич тоже была далеко, она работала в Союзе польских патриотов в СССР и вновь созданном польском журнале «Новые горизонты». Единственным человеком из числа московских друзей семьи Лукач, находившимся в то время в Ташкенте, была я. Я приходила к ним в удобное для них время – по воскресеньям в первой половине дня. И книжка «Борьба гуманизма и варварства» создавалась, можно сказать, почти у меня на глазах.

<…> Летом 1942 года Лукач с женой уехал в Москву – ташкентская книжечка вышла несколькими месяцами позже. Поезд Ташкент – Москва отходил поздно вечером, но в городе и в это время стояла июльская жара. Чемоданы с вещами отъезжающих были погружены на арбу, которая медленно двигалась по мостовой, а по тротуару рядом шли Дьердь и Гертруд Лукач. Кроме меня, их провожал сосед, молодой ленинградский композитор, который недавно поселился рядом с ними и сразу проникся к ним симпатией. Общими усилиями мы разместили вещи в вагоне, попрощались с Лукачами, поезд тронулся, и мне стало беспокойно при мысли: как-то они доберутся до Москвы, как выберутся из вагона с тяжелыми чемоданами? Композитор сказал мне успокаивающе: «Не беда, – они всюду найдут друзей, которые им помогут. Ведь они такие хорошие люди!»

1984

ДЬЕРДЬ ЛУКАЧ И РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

В квартире на улице Чкалова, где Дьердь Лукач жил в пору своей московской эмиграции, вдоль длинной стены стояли книжные стеллажи, высокие, до самого потолка, – ему удалось вывезти часть своей библиотеки из Берлина. На эту библиотеку иной раз не без зависти поглядывали младшие коллеги, друзья, ученики, навещавшие Лукача: классики мировой литературы были там представлены широко, в солидных многотомных изданиях. Были ли там книги на русском языке? Если и были, то немного. Русских классиков Лукач читал в переводах. Но знал их основательно, видимо, с самых юных лет:

  1. Georg Lukáсs, Von der Verantwortung der Intellektuallen. – In: «Georg Lukács zum siebzigsten Geburtstag», Berlin, 1955, S. 239 – 240.[]

Цитировать

Мотылева, Т. Вспоминая Лукача. Публикация М. Ландора / Т. Мотылева // Вопросы литературы. - 1998 - №2. - C. 202-218
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке