№1, 1957/История литературы

Трагедия и ее разрешение

Лирика Пушкина – одна из значительнейших и вместе с тем, как это ни странно, наименее исследованных областей его творчества. В частности, особенно мало изучена пушкинская лирика второй половины 20-х годов. А ведь, не считая времени литературного ученичества Пушкина, становления его как поэта (лицейский период), именно вторая половина 20-х годов – пора уже полной его творческой зрелости – является периодом по преимуществу лирическим. В самом деле, за первую половину 20-х годов, начиная с ссылки на юг и до получения известия о разгроме восстания декабристов, Пушкин, помимо множества небольших стихотворений и не считая ряда незавершенных крупных замыслов, написал шесть поэм, трагедию «Борис Годунов», наконец четыре первые главы «Евгения Онегина». Причем, в пушкинском творчестве первой половины 20-х годов, как это сразу же бросается в глаза, поражает не только количественная его насыщенность, но и необычайная стремительность воплощений – создание больших, чаще всего этапных по своему значению, не только для творчества самого Пушкина, но и для развития всей русской литературы, произведений, почти непосредственно следующих друг за другом. Так, едва успел Пушкин окончить «Руслана и Людмилу», как в том же 1820 году он принимается за создание «Кавказского пленника». Всего через год с небольшим после окончательного завершения этой первой своей южной романтической поэмы начинает работать над реалистическим романом в стихах «Евгений Онегин»; через некоторое время принимается параллельно за работу над своей последней романтической поэмой, существенно отличающейся от трех предыдущих, – «Цыганы». Почти сразу же после окончания «Цыган» и в разгаре работы над «Евгением Онегиным» начинается работа над исторической трагедией «Борис Годунов»; наконец, также почти сразу после окончания «Бориса Годунова», создается – опять совершенно новое слово в нашей литературе – сатирико-реалистическая поэма «Граф Нулин». Какое изумительное разнообразие тем, жанров, стилей!

За вторую половину 20-х годов (1826 – 1830, до Болдинской осени), то есть примерно за такой же период, Пушкиным было полностью написано только одно крупное стихотворное произведение – историко-героическая поэма «Полтава», да продолжалась работа над очередными главами «Евгения Онегина» (по возвращении из ссылки преимущественно над 7-й главой; 5-я и 6-я главы были в основном написаны еще в Михайловском).

Это явное и, как видим, весьма резкое уменьшение литературной продуктивности Пушкина отнюдь не было выражением понижения его творческой силы, «падения» его дарования (о чем к концу 20-х – началу 30-х годов станет твердить современная ему, в особенности реакционная критика). Художественный гений Пушкина после 1825 – 1826 годов не только не ослабел, но, как в этом легко убедиться, непрерывно и могуче рос и созревал.

Несомненный же кризис пушкинского творчества во второй половине 20-х годов является непосредственным выражением и отражением острого и болезненного кризиса общественного, обусловленного разгромом первого этапа в развитии русского революционного движения, этапа, с которым было теснейшим образом связано, на восходящей волне которого мощно развивалось, ярко расцветало все творчество поэта в первой половине 20-х годов. В конце 1825 – начале 1826 года поднялся и, подкошенный, рухнул вниз девятый вал революционного прибоя. Наступил длительный» штиль, тошнотворная «мертвая зыбь» реакции.

«Первые годы, следовавшие за 1825, были ужасающие», – вспоминал А. И. Герцен, как раз в эти годы переходивший от отрочества к юности, разбуженный, по его собственным словам, к сознательной жизни грохотом картечи на Сенатской площади и казнью декабристов. «Только лет через десять общество могло очнуться в атмосфере порабощения и преследований. Им овладела глубокая безнадежность, общий упадок сил» 1.

Общественный кризис переживался Пушкиным и непосредственно как драма его собственной жизни.

Пушкин был не только наиболее художественно сильным поэтическим выразителем основных идей декабризма в своих непосредственно политических – «вольных» – стихах. Великий национальный художник – голос своего времени, своей эпохи – Пушкин отражал всем своим творчеством существенные стороны всего первого – дворянского – периода в развитии русской революции. Отсюда понятно огромное значение, которое имело в жизни, мысли и творческом развитии Пушкина восстание декабристов. Понятно и то потрясающее действие, которое произвело на него крушение декабрьского восстания – гибель лучшего цвета всего пушкинского поколения. Смертельная рана, нанесенная «братьям, друзьям, товарищам» поэта, кровоточила и в его собственном сердце. «Богатырь духовный», вскормивший и укрепивший свое богатырство годами общения в Михайловском с простым народом, с крестьянством, соприкосновения с его жизнью, приобщения к миру его творчества2 , Пушкин в конечном счете сумел справиться с мрачным отчаянием, его было охватившим, сумел преодолеть свою боль. Тех, кому он пел, не стало. Но был жив русский народ; тот самый простой русский народ, поддержка которого – он еще до восстания понял это – одна могла обеспечить борьбу декабристов с царем; народ, от которого декабристы были так далеки, но к которому сам Пушкин смог так приблизиться за два года своей Михайловской ссылки.

Но преодолеть это Пушкину удалось в результате длительных и тяжелых усилий, глубоких раздумий и поисков, напряженной и зачастую в высшей степени мучительной внутренней борьбы. В то же время духовный кризис величайшего писателя-художника того времени нес в себе, отражал переживания, мысли и чувства лучшей, наиболее передовой части общества – период мучительных поисков выхода из тупика, попыток исторически правильно и практически плодотворно осмыслить то, что произошло, и, тем самым, наметить новые пути движения вперед, развития страны, народа.

Все это очень выпукло и наглядно сказалось на пушкинском творчестве. Новые монументальные произведения, обобщающие новые общественные процессы и явления, отражающие новую последекабрьскую действительность, притом обращаемые к новой, гораздо более широкой читательской аудитории, чем та, на которую были прежде всего рассчитаны, скажем, южные романтические поэмы, встречавшиеся с таким восторгом декабристами, не могли возникнуть сразу, требовали длительного времени и для своего идейного и – даже в силу полной их литературной новизны – для своего литературно-художественного созревания. Поэт мог продолжать работу над «Евгением Онегиным», поскольку роман в стихах во всем его своеобразии сложился еще в преддекабрьские годы; но дать сразу прозаические полотна, которые он начинает создавать в таком большом количестве в 30-е годы, Пушкин не мог: понадобился предварительный период длительной литературной подготовки – перехода от одного замысла к другому, многочисленных планов, набросков, этюдов для того, чтобы в 1830 году наконец смогли появиться первые завершенные прозаические создания Пушкина. Точно так же не мог сразу реализовать он и свои новые драматургические замыслы, которые, как свидетельствует составленный им в эту пору и дошедший до нас перечень, в таком обилии стали роиться в его творческом сознании вскоре же по окончании «Бориса Годунова».

Но вторая половина 20-х годов была не только периодом завершения «Евгения Онегина» и подготовки последующей прозы, драматургии и поэм совсем нового типа («Домик в Коломне», «Медный всадник»). В эту пору с особенной силой – и это соответствует особой напряженности внутренней жизни поэта – вспыхивает и расцветает вдохновенная пушкинская лирика, поднявшаяся на такую высоту в первые полтора года пребывания поэта в Михайловском (вторая половина 1824 года – весь 1825 год) и подсеченная было, как могло казаться, под самый корень в первую половину 1826 года страшной декабрьской катастрофой.

Отличительной чертой пушкинской лирики первой половины 20-х годов, особенно лирики 1824 – 1825 годов, была ее разносторонность, тематическое и жанровое разнообразие, широкий охват ею как явлений общественной жизни, так и всего богатства внутренней жизни самого поэта.

Некоторые друзья Пушкина, непосредственно связанные с деятельностью тайных декабристских организаций, такие, как, скажем, несгибаемый революционер В. Ф. Раевский, даже считали эту широту тематического диапазона пушкинской лирики ее недостатком: «Любовь ли петь, где брызжет кровь…» – спрашивал, явно укоряя Пушкина, Раевский в своем стихотворном послании из тираспольской крепости, своеобразно – в революционном духе – продолжая гражданскую традицию ломоносовского «Разговора с Анакреоном», противопоставления личной жизни и «пользы общества». Такое противопоставление в известной мере сказалось и в пушкинском «Андрее Шенье», но всей вообще лирикой поэта первой половины 20-х годов оно по существу снималось. Великому поэту с его «всеобъемлющей душой» не было чуждо ничто человеческое. В то же время во всем, о чем бы Пушкин ни писал, сказывался передовой человек своего времени, борец против всего, что теснило, подавляло, калечило жизнь народа и жизнь личности. И если «Вольность», «Деревня», «Кинжал» были своего рода стихотворениями-лозунгами, стихотворениями-прокламациями, непосредственно способствовавшими развитию и пропаганде революционных идей, то такие любовные стихотворения, как, скажем, «Нереида» или «Ночь» («Мой голос для тебя и ласковый и томный»), или «Редеет облаков летучая гряда», «Я помню чудное мгновенье» и многие, многие другие, были исполнены столь большой силы, искренности, глубины и чистоты чувства, противостоящих как традиционной сковывающей, феодально-аристократической, так и новой лицемерной, буржуазно-мещанской морали, что, при всем их глубоко личном характере, являлись вместе с тем боевыми манифестациями передового общественного сознания. И в этой широте и в то же время внутренней целостности пушкинской лирики заключалось и ее великое значение. Ибо, если бы наряду с «вольными стихами» Пушкина в сокровищнице русской поэзии не было таких перлов, как те же «Нереида» или «Я помню чудное мгновенье», это нанесло бы немалый ущерб не только поэтической, но и духовной культуре русского человека, русского народа.

Во вторую половину 20-х годов все основные сферы лирики Пушкина не только продолжали свое дальнейшее развитие, но ее тематический диапазон еще более расширился, еще дальше раздвинулись ее горизонты и вместе с тем еще более обозначилась стихия мысли в переживаниях и чувствах поэта.

По-прежнему в творчестве Пушкина занимают одинаково видное место как лирика гражданская, а порой и прямо политическая, так и лирика личная. Но если его гражданско-политическая лирика до этого времени была преимущественно окрашена в непосредственно декабристские тона, содержание и характер ее после 1826 года значительно осложняются.

Равным образом, наряду с ранее преобладавшей в личной лирике Пушкина и сохраняющейся и теперь любовной темой, в ней начинают занимать видное место стихотворения философского, в широком смысле этого слова, характера – размышления о жизни, о ее смысле, цели. К стихам этого рода примыкает непосредственно связанный с новой последекабрьской общественно-политической обстановкой и стоящий как бы на стыке между личной и гражданской лирикой цикл стихотворений на тему о поэте и его назначении и, главное, об отношении поэта и общества. Наконец, если и не очень большое количественно, то принципиально весьма важное место занимают среди небольших стихотворных произведений Пушкина стихотворения, навеянные миром народной жизни, народного творчества.

В связи со всем только что сказанным в лирике Пушкина этого периода можно выделить несколько тематических линий, характеризующих отношение поэта к различным сторонам личной и общественной жизни в новых последекабрьских исторических условиях. Линии эти можно обозначить, примерно, так: поэт и царь, поэт и декабристы, поэт и общество, личная жизнь поэта, поэт и народ. В то же время каждый из этих тематических рядов отнюдь не представляет собой чего-то замкнутого в себе, обособленного. Наоборот, все они тесно взаимосвязаны, подчас и прямо взаимообусловлены, образуют собой некое органическое, хотя порой и противоречивое, единство.

Из всего этого разнообразия и богатства я остановлюсь в данной статье только на той группе стихотворений, которые образуют собой некий самостоятельный внутренний цикл и в которых с наибольшей силой отражается как тяжкий общественный кризис «ужасающих» последекабрьских лет, так и личная драма самого поэта и вместе с тем дано мужественное преодоление, разрешение всего этого – трагедия и катарсис.

Ноты грусти, печали, одиночества, связанные с расправой, постигшей «друзей, братьев, товарищей» поэта, очень скоро опять начинают звучать у Пушкина, несмотря на благоприятную перемену в его собственной жизни – возвращение из ссылки.

Пробыв в Москве около двух месяцев, поэт снова решил съездить на короткое время в Михайловское. Долгим зимним путем и навеяно написанное им в ноябре – декабре 1826 года стихотворение «Зимняя дорога». Совсем незадолго до этого те же дорожные впечатления внушили Пушкину совсем иное стихотворение – шутливое послание к одному из его московских приятелей, известному острослову, автору многочисленных эпиграмм С. А. Соболевскому, в доме которого он жил в бытность в Москве. Соболевский собирался сам заехать к Пушкину в Михайловское, и поэт шлет ему шуточный Itineraire – путеводитель, давая ряд полезных дорожных советов, сплошь гастрономического характера:

 

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарон

Да яишницу свари…

 

Как уже неоднократно отмечалось, Пушкин обладал способностью с каждым собеседником говорить, так сказать, на его собственном языке. Это ярко отразилось в его письмах, таких разных по тону, в зависимости от того, кому он писал. Так и из этого шуточного послания рельефно проступает облик лакомки Соболевского, которого за его страсть вкусно и обильно покушать приятели прозвали «брюхом».

В то же время шуточное послание Пушкина исполнено какой-то почти детской беспечности, что отражается и в необыкновенных даже для него простоте и легкости стихов, поэтизирующих самые что ни на есть прозаические, обыденные, будничные предметы и явления:

 

Чтоб уха была по сердцу,

Можно будет в кипяток

Положить немного перцу,

Луку маленькой кусок.

 

Чувствуется, что написать такое стихотворение и такими стихами можно только в минуты полной душевной ясности, когда на сердце легко и спокойно.

Этот легкий, беспечно шутливый тон «итинерария» Пушкина психологически можно понять и объяснить. В Михайловское, которое Пушкин в течение двух лет считал своей тюрьмой, он вернулся уже не узником, а свободным человеком; искусно разыгранный благосклонный прием его Николаем I внушил ему надежды на хорошее будущее и для него самого и для всей страны; его призвали в советники и помощники царя на пути преобразований: он готовился писать официально порученную ему записку «О народном воспитании», которой рассчитывал «сделать добро», в частности, облегчить участь хотя бы некоторых из декабристов (заступничество за Н. И. Тургенева). Все это создавало прилив бодрости, приподнятости, ясности духа.

Тем знаменательнее совсем иная психологическая настроенность, которая в прямую противоположность шутливому «итинерарию», составленному для Соболевского, вдруг дала себя знать в другом, вскоре же написанном, дорожном стихотворении Пушкина – «Зимняя дорога».

 

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Льет печально свет она.

По дороге зимней, скучной

Тройка борзая бежит,

Колокольчик однозвучный

Утомительно гремит.

Что-то слышится родное

В долгих песнях ямщика:

То разгулье удалое,

То сердечная тоска…

Ни огня, ни черной хаты,

Глушь и снег… На встречу мне

Только версты полосаты

Попадаются одне…

Скучно, грустно… завтра,

Нина, Завтра к милой возвратись,

Я забудусь у камина,

Загляжусь не наглядясь.

Звучно стрелка часовая

Мерный круг свой совершит,

И, докучных удаляя,

Полночь нас не разлучит.

Грустно, Нина: путь мой скучен,

Дремля смолкнул, мой ямщик,

Колокольчик однозвучен,

Отуманен лунный лик.

 

«Зимняя дорога» написана тем же размером (четырехстопный хорей), что и послание к Соболевскому (очевидно, этот размер весьма подходит к ритму дорожной езды, – им же написаны и позднейшие «Бесы»). Но совсем иная лексика, в которой преобладают все оттенки тяжелого душевного состояния, накладывающего свой отпечаток и на все восприятия путника-поэта, сообщает самому этому стихотворному размеру звучание, совсем не похожее на несколько приплясывающий ритм послания к Соболевскому.

В печаль одеты и земля и небо. Печальны поляны, печально льется свет луны. Скучна долгая,и безлюдная зимняя дорога: «По дороге зимней, скучной», «Ни огня, ни черной хаты, глушь и снег…» Печальной мертвенности природы, скуке зимнего пути словно бы противостоят бег борзой (быстрой, резвой) тройки и песня ямщика. Но и бегу тройки придает утомляюще-унылый колорит монотонный аккомпанемент колокольчика: «колокольчик однозвучный утомительно гремит» (ми-ми). А в песне ямщика звучат те ноты, которые еще радищевский путешественник связывал с особенностями «души» русского человека из простого народа – «то разгулье удалое, то сердечная тоска», причем, как видим, удаль и разгулье перекрываются тоской. Дальше путник-поэт мечтает о возврате к милой («Завтра к милой возвратись»), о встрече с ней. Но и мечты об этом «завтра» не снимают унылых настроений поэта, которые к концу стихотворения, наоборот, еще более усиливаются: смолкает даже песня ямщика; тем самым грусть путника-поэта, его одиночество становятся еще более полными и окончательными.

Причем Пушкин передает это усиление с замечательным художественным мастерством, посредством необыкновенно тонких и изящных композиционных приемов. Последняя строфа в сжатом, сгущенном виде снова повторяет перед читателем, как бы опять проводя его (только в обратном порядке – от конца к началу) по предшествующим строфам, все минорные мотивы стихотворения.

Первая строка заключительного восьмого четверостишия: «Грустно, Нина: путь мой скучен» текстуально перекликается с началом пятой строфы: «Скучно, грустно… завтра, Нина». Помимо того, слова «Путь мой скучен» представляют собой смысловое резюме предшествующей четвертой строфы:

 

Ни огня, ни черной хаты,

Глушь и снег… На встречу мне

Только версты полосаты

Попадаются одне…

 

А эпитет «скучен» воспроизводит аналогичный эпитет второй строфы: «По дороге зимней, скучной».

Вторая строка заключительного четверостишия: «Дремля смолкнул мой ямщик» возобновляет в памяти третью строфу, полностью посвященную пенью ямщика.

Третья строка: «Колокольчик однозвучен» – почти буквально повторяет минорную ноту второй строфы: «Колокольчик однозвучный», естественно вызывая в памяти и последующее: «Утомительно гремит».

Наконец, последняя, четвертая строка, она же завершающая строка всего стихотворения: «Отуманен лунный лик» перекликается с первыми строками первой строфы:

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

так же естественно вызывая в памяти и последующие, рифмующиеся строки:

На печальные поляны

Льет печально свет она.

Таким образом, последняя строфа снова и притом в строгой последовательности воспроизводит перед читателем как бы в миниатюре все стихотворение в целом, вместе с тем, как это столь характерно для композиционного мастерства Пушкина, гармонически сочетая начало с концом.

При этом смысловая, а чаще всего и лексическая, перекличка всех четырех строк заключительной строфы со строфами предшествующими дополняется, и явно не случайно, чисто звуковыми соответствиями.

Так, унылая тональность строки: «Скучно, грустно… завтра, Нина» создается очень близкими не только по значению, но и по звучанию словами: «Скучно, грустно», в которых с наибольшей силой звучит находящееся оба раза под ударением протяжное «у». В соответствующей первой строке заключительной строфы эта звуковая доминанта еще усиливается – в ней три ударных «у»: «Грустно, Нина, путь мой скучен». На таком же звуковом усилении построена вторая строка заключительной строфы «дремля смолкнул мой ямщик», «инструментованная» на повторяющемся в каждом из составляющих его четырех слов звуке «м» – одной из звуковых слагаемых слова «ямщик» («В долгих песнях ямщика»). Схоже звучат здесь и слова «долгих» – «смолкнул». «Колокольчик однозвучен» (вторая строка заключительной строфы) и соответствующее этому во второй строфе: «Колокольчик однозвучный» прямо тождественны друг другу.

Но особенно выразительна в художественном отношении перекличка начала и конца (последней строки стихотворения и его первой строки), которая также носит не только лексически-смысловой, но и чисто музыкальный характер, создаваемый опять-таки необыкновенно тонким и гармоническим подбором схожих звуков: в строках начала стихотворения звуковой рисунок строится на сгущенной повторности л, н и близкого ему м: «волнистые туманы //Пробирается луна». Это же и дальше: «На печальные поляны// Льет печально…» То же и в последней строке конца: «Отуманен лунный лик». Так круг печали – и лексической композицией стихотворения и его музыкальным строем – безысходно замкнут в себе самом.

С еще большей резкостью мрачная настроенность Пушкина сказывается в другом, начатом, примерно, в ту же пору и незаконченном стихотворном его произведении, до недавнего времени представлявшемся совершенно загадочным:

 

В еврейской хижине лампада

В одном углу бледна горит.

Перед лампадою старик

Читает библию. Седые

На книгу падают власы.

 

Над колыбелию пустой

Еврейка плачет молодая.

Сидит в другом углу, главой

Поникнув, молодой еврей…

…На колокольне городской

Бьет полночь. – Вдруг рукой тяжелой

Стучатся к ним. Семья вздрогнула,

Младой еврей встает и дверь

С недоуменьем отворяет –

И входит незнакомый странник.

В его руке дорожный посох.

 

Комментаторы обычно рассматривали это произведение как начало некоего большого эпического замысла. Но самое содержание замысла раскрыть на основании дошедших до нас всего двадцати восьми строк совершенно невозможно. Ясно лишь одно: муж и жена – «еврейка молодая» и «молодой еврей» – потеряли своего грудного ребенка, но кто – «незнакомый странник» и как дальше должно было продолжаться повествование, на эти вопросы дошедший до нас текст не давал никакого ответа. И вот оказывается в неизвестном у нас до недавнего времени дневнике ближайшего друга Мицкевича, Франтишка Малевского, вместе с ним высланного из Польши в Россию, есть ряд конспективных записей о встречах с Пушкиным и среди них одна – о вечере у издателя «Московского телеграфа» Николая Полевого, на котором присутствовали Пушкин, Мицкевич и ряд литераторов, в том числе Вяземский, Ив.

  1. А. И. Герцен, О развитии революционных идей в России, Полное собрание сочинений и писем под ред. М. К. Лемке, т. VI. Пг. 1919, стр. 364. (Все дальнейшие ссылки на эту статью Герцена даются по данному изданию.)[]
  2. См. мою книгу «Творческий путь Пушкина», изд. АН СССР, М. 1950, стр. 363 – 372.[]

Цитировать

Благой, Д. Трагедия и ее разрешение / Д. Благой // Вопросы литературы. - 1957 - №1. - C. 118-143
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке